Шрифт:
Мне захотелось порвать эту брошюрку. Я боялся ее. Каждый вопрос из тех, на которые я еще не отвечал, казался мне миной, на которой может подорваться моя отяжелевшая душа…
101. ВЫ СЧИТАЕТЕ, ЧТО ВАША СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ НЕ ХУЖЕ, ЧЕМ У БОЛЬШИНСТВА ВАШИХ ЗНАКОМЫХ.
Неверно.
102. ВАШЕЙ СЕМЬЕ НЕ НРАВИТСЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ, КОТОРУЮ ВЫ СЕБЕ ИЗБРАЛИ (ИЛИ НАМЕРЕНЫ ИЗБРАТЬ).
Неверно.
103. ЧАСТО ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ПОНЯТЬ, ПОЧЕМУ НАКАНУНЕ ВЫ БЫЛИ В ПЛОХОМ НАСТРОЕНИИ И РАЗДРАЖЕНЫ.
Вместо «и» следовало поставить «или». Это разные состояния.
Неверно.
104…
114…
124…
133. ОЧЕНЬ МНОГИЕ ПРЕУВЕЛИЧИВАЮТ СВОИ НЕСЧАСТЬЯ, ЧТОБЫ ДОБИТЬСЯ СОЧУВСТВИЯ И ПОМОЩИ.
Утром я проснулся хмурым, разбитым — и гораздо позже против обыкновения. Обычно я встаю рано и легко, радуясь новому дню, не чувствуя своего возраста, с желанием работать, мыслить, — следовательно: существовать!
Вчерашнее вспомнилось. Валера Скобьев вспомнился. Кайретов.
Глупо все, пошло и страшно…
Нет, попустительствовать себе я не собирался. Прохладный душ, гимнастика — и все будет в порядке.
Надежда уже ушла на работу. Вообще, в последнее время она словно бы стала работать больше — может, стесняясь встречаться со мной, чувствуя вину, что из-за нее я не сижу, как раньше, дома, а где-то блуждаю, знакомясь с предложенными ею невестами…
Ванна оказалась занята: Настя принимала душ.
— Мадам, вы не одни! — постучал я. — Вылазь, Настасья Владимировна, я тороплюсь!
Родственно-игривый голос мой был ненатурален.
Неужели — опять наваждение?
Или случилась полнейшая чушь, которая никак не могла со мной случиться? — я влюбился в собственную племянницу? Причем не так, как любил Алексину (которую не любил), а любовью какой-то грубой, сугубо мужской… Или неожиданную вспышку интереса к юной Нине, дочери Тани, перенес на нее?
Получалось, как в глупой присказке: «Любите ли вы играть на пианино? — Не знаю, не пробовал».
Люблю ли я Настю в самом деле так, как мне вот теперь представилось? Не знаю, не пробовал.
Так надо попробовать, чтобы узнать, в конце-то концов!
У двери ванной комнаты давно уже отвалилась задвижка (которую я же и сломал, вообразив всякие ужасы о Насте). Я все собирался приладить, но все как-то… Да и необходимости нет: ясно же, что никто не войдет, когда там кто-то есть.
Я открыл дверь.
Сквозь прозрачную полиэтиленовую шторку…
Настя стояла спиной, поливая себя из душа. Воровским поспешным взглядом я оглядел ее, — пока не обернулась — и с облегчением дал себе отчет в том, что чувствую только неловкость — да еще странный какой-то страх, будто вижу себя со стороны, и будто это не я, а другой взрослый мужчина подглядывает за купающейся девушкой, и мне страшно, что он сейчас что-то сделает, и я готов броситься на него, защитить Настю, ударить его, отшвырнуть его.
— Эй, — обернулась Настя, — чего это ты? Дует, между прочим.
— Я спешу, мне уходить пора, а ты тут полощешься.
— А входить-то кто велел? — спросила Настя, совсем при этом не смущаясь, продолжая поливать себя из душа, запрокидывая голову, набирая воду в рот и прыская (я тоже люблю так делать). — Что, интересуешься?
— Подрасти сначала! — ответил я — и ответил без всяких обертонов! Ответил как дядя, а не как вожделеющий мужчина! — и словно груз тяжелый упал с души. Девчонка под душем, стройная, красивая — но невозможная, далекая, и никогда я не переступлю грань — не потому что не могу, а потому что не хочу. Я попробовал, — я не умею играть на пианино. Мне показалось. Приснилось. Почудилось.
Посвежевший после душа, я принял решение все-таки съездить в микрорайон Солнечный. Настя, которая город знает лучше меня и, подозреваю, бывала в таких местах, где отроду моя нога не ступала, на мой вопрос, верно ли, что на сорок первый автобус до Солнечного можно сесть у здания, где кассы «Аэрофлота», сказала: верно, но сорок первый сейчас ходит плохо, надежней на десятом троллейбусе доехать до Сенного рынка, а там — на одиннадцатый трамвай — и пятнадцать-двадцать минут до Солнечного.
Не выразить, как приятно было мне деловито обсуждать с ней это, не пряча глаз. Ведь — подумал я — если б я действительно был плотски и кровосмесительно влюблен в племянницу, я бы таился, я бы подсматривал и подстерегал (в чем и заключается дьявольская прелесть подобных страстей), а не вламывался открыто в ванную, — между прочим, там есть окошко и из кухни отлично можно подглядывать!
И тут же настроение мое испортилось.
С какой стати я вдруг вспомнил про это кухонное окошко?