Естественно, деловые люди как-то прониклись всем этим. Начался спрос, появилось предложение. Появились какие-то самопальные джинсы. Настоящих вещей [было мало] – если в Москве были дипломаты, то Питер был город совершенно маргинальный. И с появлением волны туристов появилось преклонение перед иностранной одеждой. Моды как таковой не было, ее никто не мог диктовать, везли не бренды, а, естественно, ширпотреб. И тогда уже Невский проспект, «Брод» начал расширяться. Он уже перевалил Садовую улицу, Литейный проспект, кафе «Север». Там была «диаспора» немых – они, в основном, были карманниками, но были и те, кто занимался бизнесом всяким.

Приезжало огромное количество туристов, и власти ситуацией не владели. Фарцовка приняла серьезные масштабы. Завязывались связи, началась контрабанда. Тут же подтянулись девушки, началась проституция. Причем проституция была совершенно специфичная – они не занимались проституцией с русскими. Это было совершенно четко, и они этим очень гордились. Они считали, что с «рашенком» переспать западло. У них был чистый отбор.

Это был шикарный бизнес. Во-первых, ты сам одевал себя. И это было решение всех проблем – моральных, сексуальных, каких угодно. Если ты хорошо выглядел, у тебя был пропуск ко всему. Тебя уже уважали, и какой-то набор вещей позволял тебе выйти в «высшее общество». Весь другой бизнес – например, цеховики – они были совершенно законспирированы, в подполье. У меня был один знакомый – очень богатый цеховик. Я его встретил, мы пошли в обувной магазин, и он купил шесть пар обуви «Скороход». Я говорю: «Зачем тебе шесть?» – «Пусть думают, что я хожу в одних и тех же сапогах». У него был набор одежды – он покупал его в большом количестве, но ассортимент был один. Потому что не дай бог кто-то подумает, что он [богатый]. Половина этих людей жила в коммуналках, и они там прятали свои миллионы. А нам было нечего терять, мы ходили, эпатировали публику, мы уже приобретали вид практически настоящих иностранцев. Мы ходили в валютные бары – это был экстрим: зайти в валютный бар – швейцар пропускал тебя с толпой, потому что он не понимал, кто ты, что ты. И это был просто другой мир, какое-то другое ощущение, это был кусок какой-то свободы. Там сидели свободные люди – они курили Marlboro, пили какие-то напитки, общались с девушками. Но с девушек спецслужбы уже начали брать взятки. Они были все на учете, они были все информаторы, как правило. И поэтому их не трогали. Это был такой сервис, такой бренд – бренд России.

Лев Лурье:

Фарцовщики, в отличие от стиляг, не образовывали никакой субкультуры. А субкультура, соответствовавшая стилягам, называлась «мажоры». К фарцовщикам от стиляг перешла более широкая идея контрабанды. На Невском проспекте всегда было очень много людей – и их количество разрасталось, – которые каким-то образом доставали немыслимые вещи.

Стиляги и фарцовщики – это два разных поколения. Власть в современной России захватили фарцовщики, а не стиляги. Стиляги старые уже были. Они были «прорабами перестройки». Им уже поздно было захватывать какие-то, особенно командные высоты. Это все были люди пятидесяти или за пятьдесят. Но они были помешаны на потребительских ценностях, и в этом смысле разницы между стилягами и фарцовщиками действительно нет. И те, кто пришел к власти, исповедуют эти ценности. Вообще, эта идея Куршавеля, Лазурного берега, Ксюши Собчак – это стиляжная идея.

Культурные потребности стиляг явно контрастировали с тем, что предлагалось в СССР. Однажды услышав джаз и посмотрев «Серенаду Солнечной Долины», стиляги увлеклись западной культурой, которая, хоть и с большим трудом, но все же проникала за «железный занавес». Музыка Луи Армстронга, Дюка Эллингтона, Бенни Гудмена, оркестра Гленна Миллера, Майлза Дэвиса, Каунта Бейси, а позже – Билла Хейли и Элвиса Пресли создавали звуковой фон их жизни, а немногие доходившие до советских экранов западные фильмы создавали модели для подражания во всем – в одежде, в поступках, в поведении.

Западная, «буржуазная» культура в СССР никогда не приветствовалась. Но в первые годы советская власть еще не определила свои культурные приоритеты, а потом наступила эпоха НЭПа, когда многие атрибуты «мира капитализма» более или менее уживались с социалистическими реалиями.

Днем рождения советского джаза можно считать 1 октября 1922 года. Тогда вернувшийся из эмиграции поэт, переводчик и танцор Валентин Парнах устраивает в Москве концерт «Первого республиканского джаз-банда». Сам Парнах не владел ни одним музыкальным инструментом, но привез из Парижа немалое количество американских граммофонных пластинок. Московские музыканты, наслушавшись этих пластинок, смогли сыграть нечто подобное, а сам Парнах принял участие в концерте в качестве танцора.

А уже весной 1926–го года по СССР впервые гастролируют джазовые ансамбли с участием иностранных музыкантов. «Jazz Kings» дают концерты в Москве, Харькове, Одессе и Киеве, а базирующийся в Великобритании Сэм Вудинг привозит эстрадное ревю из перебравшихся в Англию темнокожих американцев The Chocolate Kiddies. Через год в московском Артистическом клубе дебютирует первый советский профессиональный джазовый коллектив – «АМА-джаз» под управлением пианиста Александра Цфасмана. В следующем году он становится первым джазовым коллективом, живьём сыгравшим в студии Московского радио, и первым советским джазовым ансамблем, записавшимся на грампластинку.

Но уже в 1928–м году мощный удар по джазу наносит «главный пролетарский писатель» Максим Горький, опубликовав в газете «Правда» статью «О музыке толстых», где обрушивается на всю тогдашнюю эстрадно-танцевальную музыку.

«Но вдруг в чуткую тишину начинает сухо стучать какой-то идиотский молоточек – раз, два, три, десять, двадцать ударов, и вслед за ними, точно кусок грязи в чистейшую, прозрачную воду, падает дикий визг, свист, грохот, вой, рёв, треск; врываются нечеловеческие голоса, напоминая лошадиное ржание, раздаётся хрюканье медной свиньи, вопли ослов, любовное кваканье огромной лягушки; весь этот оскорбительный хаос бешеных звуков подчиняется ритму едва уловимому, и, послушав эти вопли минуту, две, начинаешь невольно воображать, что это играет оркестр безумных, они сошли с ума на сексуальной почве, а дирижирует ими какой-то человек-жеребец, размахивая огромным фаллосом», – пишет пожилой «Буревестник», которого, по слухам, подтолкнули к этому танцевальные фокстроты – их на первом этаже виллы на Капри крутил на патефоне его сын.

Определение «музыка толстых» подхватила советская идеологическая пропаганда, начав применять ее в том числе и к джазу. Так музыка, появившаяся в бедных негритянских кварталах, стала ассоциироваться в Советском Союзе не иначе как с капитализмом и «буржуазным» образом жизни.

Подобная судьба выпала и «буржуазным» танцам – фокстроту и танго. Фокстрот (название происходи от английского foxtrot – «лисья походка») появился в 1912 году в США, и его поначалу танцевали в медленном 4/4–тактном темпе. В двадцатые годы танцевальные оркестры постепенно взвинчивают темп под влиянием джаз-ритмов с 32 до 50 тактов в минуту. Эту версию называли квикстеп (от английского quikstep – «быстрый шаг»). В конце двадцатых в Англии был создан собственный «Квиктайм Фокстрот и Чарльстон» – быстрая разновидность фокстрота, в которой были использованы плоские шаги из чарльстона. Медленный фокстрот – «slowfox» – был моден в начале 1930–х в США, но к середине десятилетия уступил место джиттербагу (jitterbug), с которого началась эра свинга.