Спустя почти полтора часа они вернулись в гостиную. Охрипшие от споров, с трудом держась на ногах от бестолковой суеты, очевидно бесцельных поисков, оглушенные безумством происходящего, смятые и раздавленные от ощущения полного собственного бессилия. Никто из них не мог и не хотел более говорить, смотреть, слушать и думать.

В гостиной было душно и сильно пахло оплавившимся воском – свечи давно догорели, камин погас, в ярком хрустальном свете уныло громоздились на разоренном столе грязные кофейные чашки, хрустальные фужеры с остатками недопитых вин, лед в серебряном ведерке растаял – в нем плавала пустая бутылка из-под шампанского, а пепельницы были полны окурков.

Никто ничего не сказал вслух, но все почувствовали нечто похожее на омерзение. И снова, теперь уже во второй раз, Мария резко отдернула тяжелую портьеру и распахнула створки высокого, в два пролета, окна.

Что– то произошло в мире в эти минуты, а может и несколько раньше, просто они это не замечали.

В комнату хлынул поток ледяного воздуха и яркого солнечного света. Наступившее утро было холодным и ярким. Пронзительно-синее небо еще покрывали кое-где серые клочья туч, но сильный ветер нещадно гнал их прочь. Дождь перестал, но мокрая листва еще хранила на себе ледяные капли, косые лучи раннего солнца находили их, и тогда на блестящей зелени, сияющем золоте и багрянце вспыхивала, искрясь, торжественная бриллиантовая россыпь. А кипенно-белый иней оторочил стволы некоторых деревьев и оконную раму торжественным кружевным жабо.

Нет, ничего не произошло этой ночью в мире, все в нем осталось по-прежнему.

Просто зима порывалась сойти на землю несколько раньше срока, но ей, нахалке, дан был достойный отпор.

– Хорошо бы чаю, – сказал Лозовский, с наслаждением вдыхая холодную свежую прохладу.

– Я бы даже сказал, что время завтракать, – отозвался маэстро. Он явно зяб и натянул на лицо высокий воротник объемного свитера, но свежесть утра была и ему по душе.

Зоя молча принялась собирать со стола грязные чашки.

Мария отвернулась от окна – зеркало над камином отразило ее бледное, измученное лицо, вокруг глаз залегли глубокие темные круги, заметны вдруг стали морщины. Все смотрели на нее, словно ожидая чего-то.

– Что скажешь, Машенька? – прервал молчание маэстро.

Она едва заметно улыбнулась и провела рукою по лицу, словно снимая с него какую-то невидимую паутину, она была очень бледна, и это было особенно заметно в ярком солнечном свете, но и глаза вдруг блеснули как-то особенно ярко.

– Скажу… скажу, что на яичницу вы можете рассчитывать смело.

Налетевший порыв ветра с треском захлопнул где-то то ли дверь, то ли оконную раму, и в дом вошла светлая тишина раннего подмосковного утра.