Революционный бог над Верочкой сжалился настолько, что, подлечив и подкормив немного, женился. И сотворил второе чудо – обратив чуждый классовый элемент в боевую революционную подругу. С той поры ей везло постоянно.

Комиссара убили басмачи в тридцать четвертом. И вороново крыло тридцать седьмого вдовы героя не коснулось, повеяло только могильным холодом.

В тридцать девятом в нее влюбился героический летчик-ас – симпатяга, национальный герой. И конечно – женился, и конечно – героически погиб в сорок пятом, оставив НКВД с носом.

А она опять выступала в роли жены Цезаря.

Оставалось дотянуть совсем немного.

В пятьдесят шестом Вера Дмитриевна в третий раз вышла замуж.

Этот брак оказался долгим и, возможно, даже счастливым.

Муж был инженером-конструктором, сначала – молодым и малоизвестным, позже – известным узкому кругу лиц, и наконец, не известным никому. То есть засекреченным настолько, что знать о его существовании просто не полагалось.

Как жила все эти годы Вера Дмитриевна со своими мужьями – любила, была ли счастлива, ревновала, изменяла ли сама? – доподлинно не знал никто.

Сентиментальных воспоминаний она не терпела. О прошлом говорила скупо.

Зато – все знали – коллекции антиквариата, которую собрала Вера Дмитриевна, нет равных.

В России – точно.

В основе – Вера Дмитриевна и не скрывала – маменькины драгоценности и кое-что из домашнего собрания, укрытое некогда за широкой комиссарской спиной.

Потом – покупалось, благо деньги были всегда и понимание истинных ценностей – слава Богу – тоже.

Дарилось, менялось.

Так, собственно, и рождаются подлинные коллекции.

Годами.

По крупицам.

Однако ж фортуна – фортуной, а сама Вера Дмитриевна, хоть и обласкана была судьбой, в фарфоровую старушку превращаться не спешила, недюжинный ум и железный характер по-прежнему были при ней.

И – время пришло – пригодились.

В конце восьмидесятых засекреченный муж-конструктор благополучно почил в бозе.

Завеса тайны, долгие годы окружавшая Веру Дмитриевну, рассеялась, и почти одновременно рухнул железный занавес.

Выходила какая-то сумасшедшая, двойная свобода.

В Париже вдруг обнаружилась младшая сестра и еще целый сонм родных людей.

А молва о коллекции, разумеется, разнеслась по миру.

И начались искушения.

В итоге Вера Дмитриевна собралась уезжать во Францию.

Побродить по бульварам, поесть жареных каштанов.

Тихо умереть на руках близких, упокоиться на Сент-Женевьев, рядом с Феликсом Юсуповым и прочими, с кем прошла счастливая беззаботная юность.

Тогда и случилась неприятность, едва не обернувшаяся трагедией, – ее ограбили и чуть не убили.

Бандиты ворвались в квартиру, страшным ударом рассекли пожилой женщине голову.

И, будучи уверены, что хозяйка мертва, методично собрали и вынесли все самое ценное.

Каким-то чудом Вера Дмитриевна выжила.

Дальнейшее еще больше похоже на сказку. Не стоит, впрочем, забывать о том, что лучшие сказки, как правило, придумывают сами люди.

Словом, преступников поймали, сокровища вернули владелице. Но под гром оваций и поздравлений негромко намекнули относительно некоторых возможных и, несомненно, правильных шагов, которые Вера Дмитриевна могла бы совершить… Дабы избежать в дальнейшем…

Она не стала искушать судьбу – или сказочников? – дважды. Всенародно заявила, что считает несчастье знаком, посланным свыше, дабы удержать от скоропалительных решений.

Понимать эту мистическую сентенцию следовало таким образом, что знаменитая коллекция навсегда остается в России. И более того – дабы не вводить в соблазн ничьи алчные души, – завещается городу Санкт-Петербургу. Вся целиком – от черных юсуповских бриллиантов до скромной миниатюры неизвестного монограммиста.

А Париж?

Разумеется, Вера Дмитриевна слетала повидаться с сестрой и поесть каштанов.

Но отчего-то вернулась скоро.

И больше не ездила.

Теперь, окруженная почтительной свитой, Вера Дмитриевна громогласно звала Непомнящего, сопровождая восклицание властным жестом красивой, хрупкой руки.

Она, к слову, была из тех немногих, оставшихся в живых, кто работал со Всеволодом Серафимовичем. Игоря знала с пеленок и упорно звала Георгием – как в святцах.

Он подошел, целуя исполненную изящества, худую старческую руку, унизанную кольцами. Затылком ощутил слабое дыхание. В ответ она коснулась губами склоненной головы.