– Хорошо, ваша светлость, я его разыщу и все передам, – смиренно пообещал киммериец и вышел из круга всадников, неторопливо ступая по мокрой чахлой траве. В глазах Зивиллы появилась растерянность, свитские тоже спохватились не сразу. Молодой телохранитель, досаждавший Конану – барон Ангдольфо, тощий, как жердь, и нарядный, точно стигийский павлин, повернулся к госпоже и озадаченно спросил:

– Разве это не он? Не киммериец?

– Он! – Зивилла скрипнула зубами. – Дикий наемный кабан! Киммерийский ублюдок!

– Вот и мне показалось, что это он, о достойнейшая. – Ангдольфо ухмыльнулся. – Тот самый ублюдок, ради которого мы полдня не слезали с седел. И он еще смеет насмехаться над…

– За ним! – оборвала его Зивилла и дала коню шпоры. – Конан! Эй, Конан!

– О, так вы меня наконец узнали, ваша светлость. – Киммериец обернулся у телеги с плесневеющими ячменными лепешками, провел ладонью по мокрой шее сонного буйвола. – Я весь к вашим услугам. Трезвый и целомудренный.

– Ты ей лучше не дерзи. – Барон Ангдольфо остановил пегую кобылу на сей раз чуть дальше от Конана. – А то, неровен час, этот поганый пейзаж украсится живописной виселицей. У госпожи приказ главнокомандующего – выяснить, почему в назначенный срок обоз не прибыл в Бусару, и привезти виновных в ставку.

– А если не получится – казнить на месте, – сердито добавила Зивилла. И вдруг, окинув киммерийца оценивающим взглядом, смягчила голос: – Показывай свое хозяйство, Конан.

– Считай себя везунчиком, если попадешь в Зиндан Танцующих, – добродушно говорила Зивилла Конану, прогуливаясь с ним рука об руку вдоль вереницы телег, ее свита мертвым сном спала в походном шатре. Смеркалось, в тучах над окоемом изредка проглядывал чахоточный месяц. Дождь как будто выдыхался, во всяком случае, он сошел на холодную морось. – Добыча брошена, половина людей разбежалась, кони дохнут…

– Люди тоже, – мрачно перебил Конан. – Перемерли почти все тяжелораненые. Копейщики и лучники – те самые, из моего отряда – сбежали, верно. Я выпряг коней, посадил на них возниц, и мы доехали по следам дезертиров до ближайшего селенья. Нашли только трупы жителей и пепелище. Если б не висел на моей шее проклятый обоз, я бы догнал подлецов и живыми закопал в землю. Еще позавчера. Сейчас я очень жалею, что повернул обратно.

– Да, обоз уже не спасти. – Дама Когира окинула телеги равнодушным взглядом. – Может, это и к лучшему. Быстрее будем драпать. Наверное, ты и впрямь сделал все, что мог, но постарайся понять Дазаута – на этой войне ему упорно не везет. Он не царской крови, обыкновенный выскочка из любимцев его величества, и при дворе у него гораздо больше завистников, чем заступников. Если он не подсунет Токтыгаю мальчика для порки, ему ничего не останется, как заголить собственный розовый зад. А тебя ему сам Митра посылает. Чужеземный наемный меч, виновник поражения у Лафата, горе-командир, от которого сбежали его воины. А тут еще этот дурацкий обоз…

– Я не гожусь в мальчики для порки, и Лафатское побоище – не только моя заслуга. Да ты и сама прекрасно это знаешь. – Конан высвободил руку и посмотрел ей в глаза. В них – зеленых, с серыми синими чарующими ободками, уже неразличимыми в вечернем полумраке, приплясывали насмешливые искорки.

– Конечно, знаю, да только что от этого меняется? – Ладони Зивиллы легли ему на бедра. – Завтра уезжаем, Конан Киммериец, и да хранит тебя Митра. Повозки сожжем, буйволов забьем, раненых возьмем с собой – тех, кто удержится в седле. Остальных бросим, и не спорь! – повысила она голос, а затем сказала гораздо мягче: – Я замерзла и устала. Хочу согреться кубком вина и поскорее лечь… под чей-нибудь бочок.

Конан расхохотался и провел широкими ладонями по ее влажным локонам.

– А утром у государя появится еще один повод отправить меня в Зиндан Танцующих, так, ваша светлость?

В сумерках он не увидел румянца, вспыхнувшего на щеках Зивиллы, зато ощутил, как напряглись ее пальцы. Нисколько не обескураженный, он привлек ее к себе, прильнул к холодным губам. Минуту или две могучий варвар и стройная когирянка простояли, скользя друг по другу ладонями и встречая только металл или мокрую ткань; в конце концов, Зивилла с тихим, протяжным стоном выгнулась назад и замерла на несколько мгновений, прикусив нижнюю губу.

– На моей телеге, – хрипло произнес Конан, – хватит места для двоих. И бурдюк вина найдется. – Он повернулся, взял молодую женщину за руку и повел за собой вдоль обоза.

За миг до пробуждения пальцы Конана сомкнулись на рукояти меча. В нескольких шагах справа раздался душераздирающий крик и тотчас сорвался на булькающий, свистящий кашель.

Конан перевалился через борт телеги, по щиколотку утопил ноги в жидкой глине, перемешанной с навозом. Во мраке метались тени; послышался новый вопль, ему вторило конское ржание, и внезапно вдоль всего обоза поднялся дикий гвалт. Мимо промчалось несколько всадников, послышались незнакомые голоса – грубые, гортанные. Зазвенела сталь, тренькнула тетива.

– Тревога! К оружию! – испуганно прокричали вдалеке, там, где свита Зивиллы поставила шатер. «Зивилла! – спохватился Конан. – Что с ней?»

Он поспешил обратно к телеге, чудом не промахнулся в темноте. Ощупал ворох кожаных плащей, служивших постелью ему, а в эту ночь и когирской красавице. Никого. Сзади часто захлюпала грязь, он обернулся и в последний миг – не видя, лишь по наитию – перехватил занесенную руку с клинком.

Нападавший обмяк от удара в скулу рукоятью меча – обмяк, но сознания не потерял. Конан вырвал у него оружие и бросил на землю, затем одной рукой зажал его тощую шею в железном захвате, а другой провел по лицу. Борода, слюнявый рот и острые зубы, не упустившие возможности вцепиться Конану в ладонь. Он выругался и дал пленнику затрещину.