– Ты уходишь от вопроса, – прямо сказал Гарион. – Допустим, что у меня плохие манеры, но все равно ты мог бы ответить.

– Не моя вина, что вы с теткой ударились в панику, – немного обиженно произнес он. – У вас не было никаких оснований для серьезного беспокойства. – Он замолчал и, немного подумав, спросил:

– Ты очень хочешь знать?

– Да, очень Почему ты пошел на это?

– Большую часть жизни Вордай провела в одиночестве, – вздохнув, ответил он, – и жизнь обошлась с ней круто. Иногда мне кажется, что она заслуживает лучшей доли. Может, теперь ей станет легче.

– А Олдур согласился с тобой? – не отставал Гарион. – Я слышал его голос, когда ты с ним говорил.

– Подслушивать – плохая привычка, Гарион.

– У меня много плохих привычек, дедушка.

– Никак не пойму, почему ты избрал такой тон со мной, мальчик, – недовольно сказал старик. – Ну ладно, если ты такой настырный… я был вынужден настоять на своем, и мой властелин согласился.

– Ты пошел на это из-за того, что пожалел её?

– Ты использовал не совсем правильное слово, Гарион. Давай скажем так – у меня свое понимание справедливости.

– Если ты знал, что уступишь ей, то какой резон был спорить?

– Я хотел убедиться, что она действительно хочет этого. Да и нельзя давать людям основания считать, будто ты делаешь для них все, о чем они ни попросят, хотя, может, так оно и есть Силк выпучил глаза от удавления и растерянно спросил:

– Ты страдаешь жалостью, Белгарат? Ты?! Если люда узнают, твоей репутации будет нанесен сокрушительный удар.

– Я думаю, ты не станешь об этом распространяться, Силк, – смущенно, как бы оправдываясь, произнес чародей. – Людям не обязательно все знать, как ты считаешь?

У Гариона словно глаза открылись. Силк, рассудил он, прав. Он никогда не задумывался над этим, но Белгарат слыл безжалостным человеком. Укоренилось мнение, что Вечноживущий отличается непримиримостью – стремлением пожертвовать чем угодно рада достижения цели, сколь туманной, столь и никому не ведомой. Но этот поступок открыл в старике новую черту характера – мягкость Белгарат, чародей и волшебник, все-таки не был лишен человеческих слабостей.

У края болот тянулась земляная насыпь, уходящая по обе стороны за туманный горизонт.

– Она, – сказал Силк, оборачиваясь к Гариону и указывая на насыпь, – входит в толнедрийскую систему дорог.

– Белгарат, – произнес Тупик, высовывая голову из воды рядом с лодкой, – спаси-бо те-бе.

– О, Тупик, пожалуй, вы и без меня научились бы говорить, – ответил старик. – Понимаешь, вы почти подошли к этому.

– Мо-жет, да, мо-жет, нет, – не согласилась кикимора. – Хо-теть го-во-рить и го-во-рить – раз-ные ве-щи. Не-одана-ко-вые.

– Скоро вы научитесь врать, – съязвил Силк, – и тогда ни в чем не уступите людям.

– Зачем учиться говорить, если врать? – спросил озадаченный Тупик.

– Со временем поймешь.

Тупик нахмурился, и его голова скрылась под водой, потом показалась еще раз, уже вдали от лодки.

– До свидания, – раздельно проговорил он. – Тупик благодарит вас… за маму. – Затем, не поднимая волн, он исчез.

– Что за странное существо, – улыбнулся Белгарат.

Испуганно вскрикнув, Силк судорожно сунул руку в карман. Что-то бледно зеленое выскочило из его руки и шлепнулось в воду.

– В чем дело? – спросил Гарион. Силк с отвращением ответил:

– Этот урод сунул лягушку мне в карман.

– А может, это был подарок? – предположил Белгарат.

– Лягушка?

– С другой стороны, может, и нет, – усмехнулся Белгарат. – Он, конечно, немного примитивен, но ведь у этих существ только начинает зарождаться чувство юмора…

Через несколько миль, пройдя по указанной Тупиком дороге, ведущей с севера на юг, поздно вечером они добрались до постоялого двора. Переночевав в нем и купив лошадей за такую цену, что Силк не мог не поморщиться, на следующее утро Гарион с верными друзьями поскакал в направлении Боктора.

Сцена, разыгравшаяся на болотах, дала Гариону обильную пищу для размышлений. Он пришел к убеждению, что сострадание – это вид любви, но только более широкий, чем то узкое понятие, о котором у него раньше сложилось мнение. Слово «любовь», если в него вдуматься, говорил себе Гарион, включает множество вещей, которые на первый взгляд вроде бы не имеют никакого к ней отношения. Размышляя таким образом, Гарион пришел к следующему выводу: его дедушка, человек, которого называли «Вечноживущим», вероятно, за семь тысяч лет выработал у себя способность к любви, о которой даже отдаленно не догадываются люди. Несмотря на кажущуюся грубоватость и раздражительность, вся жизнь Белгарата служила проявлением этой необыкновенной любви. Когда они ехали, Гарион частенько поглядывал на чудаковатого старика, и образ древнего и всемогущего чародея, возвышающегося над простыми смертными, постепенно начал стираться, уступая место обычному человеку… несомненно, сложному, но доброму.