– Не ударься, – Володя кивнул на свисающую балку, сам неловко пригнулся. – Не хватало нам еще шишек.

– Хорошо, хоть фонарь есть.

– Это у меня всегда с собой. Саперу с миной наощупь нельзя…

Вздрогнув, они остановились. От мощного сотрясения заскрипело где-то дерево, с сиплым вздохом осела земля. Песочные струйки посыпались там и тут. Капитан нервно засмеялся:

– Это уже она! Определенно!.. Может, в самом деле повернуть назад? Сгинем тут, как мамонты в Берелехском яре… Ты часом клаустрофобией не страдаешь?

– Это что? Боязнью тесноты? Вроде нет.

– А у меня есть немного. – Капитан вздрогнул. – Ого! Это еще что за новости!

Оба напряженно прислушались. До них долетел странный шелест. Капрон о капрон, шелковая косынка, соскальзывающая с шиньона. Звук шел по нарастающей, словно налетал издалека шепелявый крутобокий снаряд. Зажав уши, Гуль метнулся в сторону, но тут же опомнился. Луч света нагнал его, а следом, морщась, как от зубной боли, подошел капитан.

– Мерзкое ощущение, – он сплюнул.

– Что это? Не понимаю…

К шелесту добавилось что-то еще – более неопределенное, оглушающее пульсацией, отдающееся где-то в темени. У Гуля болезненно стиснуло виски, что-то начинало твориться со зрением. Подобное он ощущал лишь раз в жизни во время заболевания тяжелой формой гриппа. Зримое расплывалось и каким-то неведомым образом увязывалось со звуком. Чем тоньше звенели ноты, тем более зыбкими становились образы. Стены из стекла, плывущие над землей люди-привидения…

Опять содрогнулась почва, и крепь, на которую светил капитан, переломилась, расщепив хищный смеющийся зев.

– Черт!.. – Гуль не договорил. Затрещало над самой головой, градом посыпались мерзлые комья…

Он так и не понял, каким образом они выскочили из-под обвала. Но спасение, как говаривал ротный хохмач, имело место быть, и, защищаясь руками от камней, они бросились бежать по скользкому грунту, слыша, как рушатся за спиной породы и трещит плоть полусгнивших опор. Желтое пятно света прыгало впереди, указывая путь, но в тоннелях путь не выбирают. Бегут оттуда, откуда гонят напасти. Потоки воды, ядовитого газа, обвалы… Жизнь крысы – вечного обитателя подполий, лишена красок. Вечная мгла и путанные норы катакомб способны навевать одно-единственное полноценное чувство – чувство страха. Возможно, полноценность его и сомнительна, но эффект и остроту данного эмоционального состояния способен подтвердить всякий, перешедший рубеж десятилетия. Так или иначе в эти критические минуты они успели преисполниться им по самую макушку и вновь очиститься, сумев взять себя в руки.

– Гуль! Хватит, остановись! – Володя задыхался. – Вроде вырвались.

Действительно, грохот обвала остался позади. Тем не менее, Гуля не покидало чувство, что их по-прежнему окружает отвратительный шелест. Странный звук словно скользнул за грань слышимого, но не покинул их.

Какое-то время они стояли на месте, светя фонарем во все стороны и продолжая прислушиваться.

– Странно. Мне начинает чудиться… Словом в голове какой-то сумбур. Ничего не соображаю. – Капитан приложил ладонь ко лбу.

Гулю было понятно его состояние. Он и сам чувствовал себя так, словно пять минут назад залпом опустошил стакан водки. Голову кружило, в ушах стоял все тот же отвратительный шелест.

– Сумбур-каламбур… – Володя прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз, в конце концов уткнувшись острыми коленями в грудь. Гуль тоже опустился на корточки. Растерев немеющее лицо, без особой уверенности заявил:

– Просто нам надо немного отдохнуть. Посидим немножечко, и все пройдет.

Капитан вяло качнул головой.

… Что-то все-таки творилось с ними. Наливающаяся дрема не походила на обычный сон, бредовые видения мешались с реальностью. Призрачным дельтопланом тело взлетало вверх, кружилось в пьянящем тумане. Очень скоро у Гуля появилось неясное ощущение клейкости. Он словно превращался в тестообразную массу, и неразличимые во тьме руки мяли и катали его, лениво и плавно размазывая по стенам шахты. Он стал материалом для ваятеля. Что-то непотребное собирались лепить из него. Организм не выдерживал пыток, и очередной спазм когтистым зверьком поднимался от желудка по пищеводу, останавливаясь в самый последний момент. Раз или два Гуль терял сознание.

…Маленьким раза три или четыре его возили в деревню. Он родился в городе, был изначально обречен на городское существование, но пахнущую навозом деревню – чужую и, казалось, столь непонятную, полюбил сразу и навсегда. Запах кудряво-золотистого опила и сосновых изб вошел в него без малейшего сопротивления. Вечное окружение леса стало приятной необходимостью. Это был мир, который хотелось рассматривать, не изучая. И на каждом шагу здесь обитало живое и загадочное.

Пожалуй, лучше всего он запомнил гору. Она росла сразу за пыльной лентой дороги – широкогрудая и мощная, заросшая здоровым молодым кустарником. Корни этой горы, должно быть, уходили вглубь на десятки и сотни километров. Глядя на нее и внутренне ахая, Гуль всякий раз пытался представить себе щипцы, которыми великан-дантист мог бы вырвать эту гору с корнем, и всякий раз с облегчением отмахивался от страшных предположений. Таких щипцов не существовало и не могло существовать. Горе была уготована вечность. И возникало неодолимое желание найти в горе уютную пещерку, чтобы, переселившись, пожить там недельку-другую, превратившись в доисторического дикаря, позабыв раз и навсегда кирпичи и асфальт города. Но… с этим все как-то не получалось, а потом наставала пора отъезжать.