Шрифт:
– А вы, дедушка, кто?
– спросила Эльвира.
– Я проводник, - ответил старик.
– Нас немало. И не все мы старики. Наша задача - спасти тех, кто способен забыть войну. Это очень трудно, потому что все записано в памяти души. Но ты не делала зла. И ты попадешь на другую землю. И проснешься с чистой от прошлого душой.
Уже через час Эльвира с Ванечкой шла к морю. Иногда их кто-то брал на арбу, а кто-то и на машину. Но скоро впереди засинело море, и она пошла прямо к единственному пароходику, который покачивался на причале.
– Иди, - крикнули ей с мостков, - у нас времени - десять минут.
Где-то…
«Интересно, где сейчас Эльвира?» - думал в эту минуту Вахид. Они были в Панкисском ущелье, и каждый ждал своей очереди пролить кровь не раньше, чем его убьет русский.
– Чего этим русским надо?
– спрашивали друг друга жившие там крестьяне.
– Разве это их земля?
– Это они нам мстят за Сталина.
– Ты совсем дурак! Это ж они его, бандита недоученного, выбрали в вожди.
– Нет, - вставлял кто-то.
– Это все нефть. Я так думаю: провались вся нефть в преисподнюю - и войны кончились бы.
– И машины кончились бы, и трактора, и стали бы мы дикими.
– Это Шота Руставели был диким? Или ихний Ломоносов?
– Но, к сожалению, тогда тоже воевали.
– Тоже мне война! Так, игрушки.
– Наполеон - игрушка? Москву спалил.
– Ну, и ему досталось будь здоров.
– Войны вечны, потому что вечны злоба и зависть.
– А по-моему, другая причина. Люди не любят работать. Им милее захватить чужое и сожрать.
Где-то…
Дом Саида костью сидел в горле у родителей Аркадия. Они давно завистливо рассматривали с балкона многоэтажки завитую диким виноградом террасу, ухоженный двор, летнюю кухню, из которой все прошлые лета вкусно пахло вареньем из кизила, орехов, лепестков роз и много еще из чего. У них же на даче ничего не родило. Огурец в парнике вырастал в желтого дурака размером с кабачок, редиска была худая, пустая, но хвостатая, как мышь, яблоки червивели с завязи. Даже сирень уже на ветке была вялой, как будто три дня простояла в банке.
Закинули удочку начальству. Дом пустой - беженцы не в счет, - а они за него отдадут квартиру со всеми удобствами, и не дело, мол, стоять дому без хозяина. Начальство (свои люди) сочло аргумент резонным. Тем более что сын Аркадий собирается добровольцем в Чечню. Ну?!
Собравшись на поляне, Аркадий сотоварищи пили, а потом били об камни бутылки из-под пива и водки. Аркадий делился личным горем: уже настроился идти в военкомат - и такой облом.
Родители же Аркадия, получив дом Саида, решили, что сына надо женить. Толку от него чуть. Его обещают взять учителем физкультуры в школу. Деньги никакие, но место все-таки приличное. За хороший нарез земли (мама постаралась) главврач больницы вынул из архива историю болезни Аркадия: «Спалите от греха подальше».
Аркадию школа понравилась. Дети - самое то, глина, из которой лепи что хочешь. Хорошая подготовка к войне. Он слепит из мальчишек солдат имени Матросова. Мало ли что война утихает? То ли еще будет!
Когда стали формировать младшие классы, случилось недоразумение. Пятерых детей не досчитались. Как-то враз их семьи снялись с места и исчезли. Забили окна досками и ушли, и никто не видел, ни когда, ни куда. Исчезли и Олеся с Тимуром, и Лейла. И откуда? Со двора самого Аркадия!
Этот факт очень разбередил душу хозяина накануне свадьбы. Поселенцев со двора Саида родители хотели выгнать сразу же, но он, Аркадий, вдруг встал на защиту. Дело в том, что он давно положил глаз на скорбную женщину, не снимающую платок. А родителям сказал, что она останется домработницей у молодой жены.
Молодая жена была дочерью военачальника местного розлива, который слыл зверем у солдат, но за дисциплину был в чести у начальства и имел все возможные грамоты, какие теперь легко печатаются в любой типографии. Капризная дочь полковника не сумела одолеть десять классов, хотя сидела за одной партой с беженкой Тамарой, но даже списывала все наоборот. Она была грудаста, буйноволоса и давала щипать себя с пятого класса.
А тут возьми и случись история: из части сбежали пятеро солдат с полным боевым снаряжением. Начальник избил дежурных, свернул скулу лейтенанту, который отвечал за политический облик в части, выпил семисотграммовую бутылку водки и пошел домой дворами, матерясь и плача одновременно. В закоулке на низкой лавочке сидела девчонка, видимо, кого-то ждала, почесывая лодыжку. Вот это движение пальцев по коже привело полковника в невыразимое возбуждение. Он сделал два шага и завалил ее на скамейку. Она что-то кричала, но он не слышал, и только когда натягивал штаны, до него дошло.
– Ты что, отец, уже совсем того? Больше баб нету?
Он отрезвел мигом, вспомнил побег солдат, свороченную скулу лейтенанта, бутылку, которую выдул без передыха. И вот на тебе - дочь Надька. Это ж тюрьма, если брать всю совокупность.
– Я, доча, в неприятностях по самую жопу, выпил и шел, как слепой. Прости, Христа ради. Не говори никому.
– Да ладно тебе. Что я, целочка, чтоб мне от тебя обрыдаться?
– Она одернула юбку и пошла, виляя попой, навстречу какому-то парню.