– Не хочу. Не время, – сказал он и отвернулся. Вся левая стена была занята стойками с оборудованием. Салатного цвета панели, хромированные ручки, приборы, кнопки. По бокам и сверху – акустические стойки. Прямо тебе студия звукозаписи. Где же тут магнитофон?

Джамиля подошла и ткнула пальцем в один из блоков.

– Вот.

А он снимается? Асессор взялся за рукоятки, потянул блок на себя, он пошел было мягко, но вот слева словно зацепился за упор, начал откидываться в сторону, отошел, и в глубине за ним асессор увидел телефон. Пижонистый, вычурный, с кнопочным набором. Телефон был не подключен, но розетка была тут же, на стене. Как в тумане, он протянул руку, взял вилку, воткнул в розетку и поднес трубку к уху. Услышал ровный, спокойный гудок.

Все правильно. Да разве мог этот Нарг, вспоенный, вскормленный на всей этой электронной паутине, обойтись без телефона! Были, были у него такие часы, когда он садился вот в это кресло, вытягивал ноги, включал музыку, любовался на это свое озеро, – а на него часами можно любоваться! И когда находила на него прихоть, звонил по телефону.

Кому? Куда? Ой, да какая сейчас разница куда! Главное, он звонил. И мы позвоним.

Полупослушным пальцем асессор набрал код столицы. Телефон чеканно отработал. Теперь номер.

Раздался гудок, трубку мигом сняли, и ясный близкий женский голос произнес:

– Консульство.

– Скажите, пожалуйста, по каким часам принимает консул двадцать первого числа? – произнес асессор условную фразу.

– Минуточку, – ответил женский голос.

Щелкнул коммутатор, и, зная, чей голос сейчас прозвучит и что он, асессор, должен сказать вначале и что потом; зная, что в хитросплетениях телефонных сетей ожили и закопошились записывающие устройства, что через час-другой подпрыгнут столы и кресла не в одном десятке здешних тихих кабинетов, – он зажмурился так, словно после долгого утомительного бега совершает последний, победный прыжок и на радостях кувыркается на лету.

1980–1981 гг. Ленинград