Человек был служивый, казенный. Жил и работал в Клопино, что под Санкт-Петербургом, спаси и сохрани, Господи, бывшую столицу. Клопино, между прочим, крупный город, несмотря на несерьезное название. Целых два градообразующих предприятия, одно из которых — «Виктория, Schmid Ziegel», завод по изготовлению стройматериалов, купленный немцами. Так вот, служил наш герой в Клопинском Управлении вневедомственной охраны или иначе — УВО. Должность имел не маленькую и не большую — начальник команды «А» в сторожевой службе. Какой-никакой, но командир. Аттестованный сотрудник — со всеми вытекающими отсюда правами. Под ним ходило более полусотни сторожей-контролеров, хоть и был он сравнительно молод. И охраняла команда «А» ни что иное, как вышеозначенный завод «Виктория, Schmid Ziegel».

Имел он, разумеется, и чин — прапорщик. Не майор, конечно; с другой стороны, и не сержант. Устойчивая, крепкая жердочка.

В общем, занимал наш герой свое место в той благородной чиновной прослойке, что отделяла истинное начальство от вольнонаемного сброда.

А подчиненных его, и вправду, кроме как сбродом не назовешь. По ночам на постах спали — в креслах, на столах, на стульях. Выпивали во время дежурства. А если шла проверка (громыхающая милицейская «буханка» с инспектором внутри) — мгновенно перезванивались, твари, предупреждая друг друга. Ночную «отзвонку», с благословения штаба, фальсифицировали всю — от первой до последней записи в журнале! Система тотальной имитации службы, коллективная безответственность… все это — армейские штучки, черт бы их побрал, перенесенные на благодатную почву. Но хуже всего было другое. В любой момент нашему маленькому начальнику мог позвонить кто-нибудь из контролеров и сказать, дескать, завтра не выйду — заболел, отравился, умерла любимая теща. Приходилось срочно искать замену, уговаривать кого-то или упрашивать. Такие звонки с отказом случались даже ночью (домашний телефон командира знали все). Иногда звонили утром, в день дежурства. Как, скажите на милость, найти замену за час до развода?! Иногда вообще не звонили… Ну, твари, твари.

Едва ли не каждую ночь товарища прапорщика мучил один и тот же кошмар — будто бы половина караула не вышла, на посты ставить некого, дежурство сорвано… вот такой экстрим. Не жердочка, а вечный стресс.

И последнее. Звали нашего героя… как же его звали? Ну, предположим, К. Да, пусть будет К. Простая русская фамилия.

Э-э, что за секреты между своими?! Ковалев его звали. Прапор Ковалев. Он, по чести сказать, не любил приставку «прапор», полагая, что несолидно это звучит, и сам себя предпочитал называть «офицером». Неважно, правда это или нет, важно звучание. Так и представлялся девушкам и дамам: офицер Ковалев-с! Извольте любить и жаловать!..

Вот мы и подобрались к главному. Нет, речь не о том, что Ковалев любил всех дам без разбору (кто из офицеров их не любит), и не о том, что ему обычно отвечали взаимностью (может, потому он и оставался холостяком?). Была в его жизни обратная сторона, скрытая от всех, — от родителей, от приятелей, от тех же дамочек. Ничего удивительного: у всякой монеты есть как аверс, так и реверс. Изнанка парадного костюма, темный затылок Луны… Офицер Ковалев только казался одиноким человеком. На самом же деле у него был спутник, с которым он не расставался никогда: ни дома, ни на службе, ни в уборной, ни в постели, ни во сне, ни в бдении. Этот спутник руководил если не всеми, то большинством его действий, мало того, даже мысли его направлял в том или ином направлении.

Ковалев называл это существо «Хозяином».

Кто он такой, хозяин офицера Ковалева? Или лучше спросить — что он такое?

Ответ несложен, и в то же время непрост. Деликатная, знаете ли, ситуация с этим ответом…

Есть вещи, которые не принято называть своими именами. Сейчас как раз тот случай. Ибо от поэзии до пошлости — один маленький шаг, всего одно произнесенное вслух словцо…

Мы не сделаем этого шага.

Хозяином нашего героя была… его же часть. Точнее, тот анатомический орган его сравнительно молодого тела, тот узкофункциональный отросток , которому каждый нормальный мужчина придает особую важность. Ну, теперь вы поняли, о чем речь? И пусть медицина уверяет нас, что мозг, сердце или печень куда ценнее для организма! Мужчина видит в этом кусочке своей плоти нечто большее, нежели просто инструмент, выполняющий мужскую функцию, — такова природа и такова традиция.

Офицер Ковалев в этом смысле еще в детстве перешагнул черту, отделяющую привычный половой шовинизм от просветленного самопожертвования.

Он готов был на все, чтобы услужить господину. Он подчинялся с безрассудством идеального раба, и Хозяин частенько награждал его минутами истинного наслаждения.

Как бы плохо ни было на службе, Ковалев приходил домой, раздевался догола, становился перед зеркалом и в очередной раз убеждался, какие они с Хозяином оба ладные, крепкие, неразделимые, — и поганое настроение отступало…

Иногда Хозяину хотелось уточнить свои размеры (Ковалев очень чутко ощущал это желание), и тогда он брал портновский сантиметр, дабы совершить необходимые измерения…

Хозяину регулярно требовались подружки. Ковалев легко обеспечивал Его подобной малостью. Побрызгав на себя туалетной водой, каждый вечер офицер выходил на охоту. Сила Хозяина, власть Его передавались в эти моменты Ковалеву, поэтому редкая женщина могла им обоим отказать…

Ни на минуту наш герой не забывал о том, ради кого он жил, — что бы ни происходило вокруг. Говаривал бывало с печалью в голосе: «Что-то Хозяин сегодня не в духе… хандрит, хандрит старина…», — когда, разглядывая мужской журнал, не ощущал должного шевеления. Или, наоборот, если Хозяин вдруг оживал, реагируя непонятно даже на что, Ковалев с нежностью посмеивался: «Гоголем ходите, лапушка… истинно гоголем…» А после особенно удачной вечеринки, проснувшись утром в обществе разомлевшей красотки (а то и двух), он восторженно шептал под одеяло: «Ах, разбойник, что вытворяет… ну, просто гоголь, по-другому не скажешь…»

Бывало, в порыве нежности сам не замечал, как выводит, чуть ли не поет — тоненьким, чистым голоском:

«Го-оголем… го-оголем ходит!»

Причем, Ковалев ни в коем случае не был душевно болен! Психиатр, ясное дело, нашел бы изрядное отклонение от нормы, однако все вышеописанное не переходило границ безобидного чудачества. Во-первых, Хозяин НИКОГДА не отвечал на обращенные к Нему реплики, и Ковалева это ничуть не беспокоило, — то есть версия о галлюцинациях отпадает. Во-вторых, Ковалев и сам прекрасно понимал, что его поведение аномально, поэтому жестко контролировал себя на людях (иначе по Клопино живо пошли бы круги омерзительных сплетен).