Ирина закрыла глаза на секунду, и в память ее вернулся тот день спасения Лили. Именно тогда она по-настоящему приняла в свое сердце Ивана – Богатыря. Когда он стоял рядом с ней, сжимал ее дрожащие плечи, целовал ее волосы и шептал, что все будет хорошо. Лиля, как только познакомилась, сразу приняла Ваню за своего, она просто-напросто решила, что он создан для того, чтобы она забиралась ему на шею, утаскивала у него краски и мазала ими по его же рубашкам.

Лиля так и не поняла до конца, что была похищена. Вернувшись к матери, она даже иногда спрашивала, когда приедет ее бабушка – та, другая. Со снежными волосами. Каждый раз, когда она спрашивала об этом, Ирина отвечала, что бабушка уехала в далекие края за подарками.

Лилю этот ответ вполне устраивал, а Иван обеспечивал появление подарков.

Они играли вместе, Лиля полюбила рисовать – первое, чему Чемезов ее научил. Ничего удивительного. Она дергала его за длинные светлые волосы и называла его «болярином», копируя его своеобразную манеру обращаться ко всем и вся.

Девочка легко согласилась переехать в Москву, хотя вряд ли до конца понимала, насколько это новый и волнительный поворот в их с мамой жизни. Лиля тут же сошлась с Дашей, Ваниной дочкой. Несмотря на то, что была младше Даши на полтора года, она постоянно втягивала подругу в авантюры, заканчивающиеся дикими Ваниными или Ириными криками. К примеру, однажды они вдвоем по-тихому утащили прибор для выжигания и выжгли нечто невообразимое, отдаленно напоминающее спираль, на двери в ванную комнату.

Выжигали на двери изнутри. Именно поэтому вкусный запах тлеющей древесины не сразу долетел до Ивана. А когда нарушители были пойманы, большая часть спирали уже была завершена, к огромной радости обеих разбойниц, уверенных в безусловной художественной ценности своего творения.

– Ну, я вам задам! – вопил Иван.

– А что, мне нравится! – улыбалась Ирина. – Давайте уж тогда доделаем, да?

Уговорить Ирину переехать в Москву оказалось сложнее, чем договориться с ее дочкой. Только категорическое требование Ириной матери «прекратить дурить и начать уже строить свое светлое будущее» склонило чашу весов в пользу захламленной квартиры на Хитровке. Хотя… В конечном счете Ирина признала, что идея оставить Питер и все воспоминания, связанные с ним, оказалась вполне хорошей. Она скучала по маме. Но от Питера до Москвы – всего пара часов лету. К тому же у Ивана там постоянно проходят выставки, конференции, мастер-классы. Вот хоть сейчас – в начале октября у него там выставка!

Ирина согласилась.

Мгновение прошло – она открыла глаза и оглянулась. Вокруг туда-сюда ходили люди в красивых платьях. Щелкали затворы фотокамер. Девушка стояла посреди шумного зала, все еще не веря, что кошмар кончился и можно снова жить, дышать и прикрываться зонтиком от дождей, и ждать, когда придет зима и все станет белым и чистым.

Она смотрела на центральную работу из новой коллекции Ивана Чемезова, ее любимого мужчины, и с трудом могла поверить, что перед ней был ее собственный портрет.

– Ну, что скажешь? – спросил Иван, показывая на посетителей, сбившихся в небольшую кучку напротив яркого, терракотового полотна на стене. – Ты нравишься людям, барышня.

– Это не я, а ты. Ты все приукрасил! – рассмеялась Ирина, рассматривая портрет, смотревшийся совсем по-другому на бежевой стене, под правильным освещением. – И вообще, все дело в шляпе.

– Ха-ха! Теперь ты тоже видишь это?

– Это – мама! Это – мама! – радостно прыгала Лиля и тыкала пальчиком в картину.

– Ира, давай-ка я с Лилей во дворе погуляю, пока вы тут все посмотрите, – предложила Мария Николаевна.

Ирина побледнела и покачала головой.

– Не надо, пусть будет с нами.

– Да она уже скучает, прыгает. Через пять минут она начнет пририсовывать рожки и усы к вашим портретам.

– Мама!

– Я не сведу с нее глаз, не отпущу и на секунду.

– Ира!

– Что? – растерялась она, глядя на Ивана.

– Нужно все-таки доверять немножечко людям.

– Да. Да, ты прав, – согласилась она.

Иван кивнул и обнял ее за плечи. Это было трудно – жить дальше. Словно им всем приходилось заново учиться ходить, дышать, улыбаться. Он увлек Ирину за собой в глубину галереи, где планировал поцеловать, укрывшись за стенкой. Но девушка вдруг сама пошла быстрее.

– Это там что? «Завалинка»? – Ирина заглянула за стену. Во втором зале, поменьше, в самом конце висела многострадальная картина.

– Она, милая, она.

– Да почему ее сюда-то запихнули? – возмутилась Ирина. – Она тоже должна висеть тут. Отличная же работа!

– Ты же понимаешь, мы не очень-то хотим привлекать к ней внимание теперь, – пробормотал Иван тихо, сквозь зубы. Еще бы. О том, что это копия, они распространяться не стали. Незачем портить репутацию. Ведь, скорее всего, оригинал никогда не всплывет.

– Несправедливо! – возмутилась Ирина и подошла к своей любимой «Завалинке», чтобы извиниться перед ней. Девушка стояла перед картиной долго, чуть ли не десять минут. Иван улыбнулся и покачал головой.

– Ты совсем как тогда, дома! Сидела перед работой по полчаса.

– Мне нравится на нее смотреть. Я хотела бы поехать туда, где ты ее нарисовал.

– Между прочим, кое-кто однажды сказал мне, что художники не рисуют, а пишут. Съездим, не проблема. Ну, пойдем?

– Подожди секунду, – попросила Ирина, доставая из сумки каталог, сделанный для выставки. Она открыла его на страничке с фотографией «Завалинки» и вдруг, к удивлению Ивана, принялась сравнивать.