И как раз когда стало слышно ребят, очень некстати Арнольд выпустил его руку — сказал, в канаве через дорогу сидят лягушки, он заметил одну и хочет поглядеть. И Генри, младший братишка, этого не вынес — стал на месте и заревел, противно было смотреть, но и смешно: застыл косолапо, рот разинут, лицо все сморщилось, долгий миг — ни звука, ни движения, и потом — отчаянный вопль. Арнольд перепугался — прибежал назад, взял брата за руку,— но и рассердился, стиснул руку очень больно. И сразу об этом пожалел, так закричал от боли Генри, и сказал — не плачь, тогда я тебе кой-что покажу. И братишка перестал плакать, но Арнольд сказал, не сейчас покажет, а после, точно пообещал, только ничего больше не хотел объяснить — что покажет, большое или маленькое, и при нем ли это сейчас (может быть, и при нем, сказал он), и можно ли это есть (может быть, сказал он). И гадая, что же это такое, и веря обещанию, Генри ухватился за руку старшего брата и перестал плакать.

А на школьном дворе крик, беготня, девочки играли в «фермер выбирает невесту», мальчики — в охоту на лисиц, какие-то большие мальчишки кидались камнями и лупили друг друга ранцами. Но он крепко держался за руку Арнольда, и они нашли учительницу, и тут все стало хорошо, потому что она оказалась та самая, которая учила его и в воскресной школе. И до большой перемены ему в то утро нравилось в школе: выводишь крючки и палочки на грифельной доске, потом на большой черной доске рисуешь кошку, а потом всем велели выйти во двор. Ему не хотелось выходить, он замешкался, посидеть бы лучше в классе, но учительница сказала — беги во двор играть. И он вышел, во дворе младшие мальчики и девочки, такие, как он, затеяли игру «по лесу гуляем, ягоды сбираем», но он к ним не подошел, он искал Арнольда, но не нашел, и тогда он прошагал через весь двор, за ограду и дальше по дороге, по которой они пришли сюда с Арнольдом. Чем дальше, тем быстрей, а перейдя через рельсы, пустился бегом. На бегу он заплакал, сперва тихонько, потом погромче, а потом уже он бежал и рыдал взахлеб, ревел во все горло, и какой-то человек вышел из ворот лесопилки и уставился на него. Рыдания перешли в громкие вопли, и он побежал еще быстрей, и мама услыхала и встретила его на полпути к забору, и он с разбегу уткнулся в нее лицом.

Она дала ему немножко постоять так, пока он не успокоился, но добром все равно не кончилось, она надела другое платье и шляпу и собралась вести его обратно в школу, но тут вернулся Арнольд. Его послали за Генри, так что мама сняла шляпу, а тетя Клара сказала, по ее мнению, его надо хорошенько выпороть, и мама сказала — Клара! Потом достала чистый носовой платок и платком взяла его за нос и велела высморкаться и сказала — она знает, теперь он будет умницей, и Арнольд опять взял его за руку, но он отнял руку. Он хотел бежать в школу бегом, но Арнольд хотел идти не спеша и остановился у канавы и поглядел, нет ли там лягушек. Потом Арнольд привел его к учительнице, и она сказала — он должен обещать ей, что будет молодцом и не станет больше убегать из школы. И он пообещал, и это было нетрудно, ведь он бегал домой только поглядеть, как там без него мама, пока он не может о ней позаботиться, а раз с ней ничего плохого не случилось, так и ему неплохо.

И вот он большой и ходит в школу, он уже не малыш, который очень-очень давно целыми днями сидел дома. Но конечно, все помнится, и в разгар игры вдруг вспомнишь, и остановишься, и скажешь — не хочу больше играть. А иногда вспомнишь рано поутру, когда только собираешься в школу, и даже замутит, скажешь маме, а она пощупает твой лоб и спросит — давно ли ты не ходил по серьезным делам. Бывает, тебе становится не лучше, а хуже, и заплачешь, и кричишь, что тебя сейчас вытошнит, и мама придерживает твой лоб, когда гнешься в три погибели и тебя рвет. А потом она тебя приласкает, и, когда почувствуешь себя получше, надо будет лечь в постель, и приходит доктор, велит лежать и принимать лекарство, и бывает, что в школу опять идешь только недели через три. Ну и ладно, ты бы не прочь больше совсем не ходить в школу, ведь, пускай ты болен и надо лежать в постели, зато, если тошнит, мама приходит и придерживает тебе лоб. И когда начинаешь выздоравливать, можно есть всякие вкусности, чего ни попросишь, и не быть паинькой (я больной, что хочу, то и делаю, с удовольствием повторял бы ты с утра до вечера), а ведь, когда надо будет вернуться в школу, отец опять станет твердить свое — вот я тебя выпорю. Чувство такое, словно тебе уже посулили порку, и опять становится муторно. Вот и берешься за всякие хозяйственные дела, помогаешь маме, стараешься быть паинькой, и, когда мама позволяет тебе подрубить на швейной машине носовые платки или выскрести из миски, что осталось от начинки для пирога, кажется, вполне можно пообещать что будешь паинькой по самой смерти.

Но рано или поздно надо опять в школу. И, еще не доев завтрак, начинаешь капризничать, хотя и не так, как в тот, первый день. Говоришь — не хочу я в школу, и мама спрашивает — почему не хочешь? И говорит — когда она была маленькая, она любила ходить в школу и даже плакала, если надо было сидеть дома. А ты не слушаешь и знай говоришь — не хочу, и все. И отец говорит — ну, Генри, смотри у меня, и тетя Клара с Арнольдом рады бы тоже вставить словечко, но отца не перебьешь, он знай тебя отчитывает, перечисляет все, чего ты не получишь и чего тебе не разрешат, если не возьмешь себя в руки. Поневоле подумаешь — зря капризничал, при отце лучше поостеречься. С мамой дело другое, а когда отец дома, надо делать, что велят.

Началось еще до уроков. И скоро знали все и каждый. Один говорил другому, а другой уже тоже знал. После школы, в заброшенном песчаном карьере у реки.

Силач дерется против них двоих.

Накануне они принесли краски, и Силач сказал — он расстегнет штаны и раскрасит это самое белым, красным и синим, а потом толкнет девчонку, что сидит впереди, и скажет — погляди под парту. Фил сказал — врешь. И Силач сказал — я тебя поколочу. И Дылда тоже сказал — врешь, и Силач обернулся и сказал — тебя тоже поколочу. Он сказал, будет драться сразу с двоими. И они оба сказали — ладно, будем драться.

Ребята разделились — кто за Силача, кто за Фила с Дылдой. Примерно так на так. В перемену не стали играть ни в какие игры. Собрались на школьном дворе, кто за Силача — по одну сторону, кто за Фила с Дылдой — по другую. Когда настало время завтракать, Силач со своими пошел в дальний конец двора, под деревья. Двое из компании Фила и Дылды пошли за ними — поглядеть, что там делается. Но в них стали кидать камнями и прогнали, и они вернулись к своим и сказали — Силач выкрасился и всем показывает. В доказательство, что не соврал.

Но Дылда и Фил сказали — это еще не доказательство.

А кто-то сказал — интересно, правда он выкрасился белым, красным и синим?

Но Дылда и Фил сказали — это еще не доказательство.

После уроков обе компании сошлись во дворе, все перемешались. Тут были все мальчишки из их класса, все до единого. И все вместе пошли в песчаный карьер. Ни один не остался играть на школьном дворе, и никто не пошел домой, минуя песчаный карьер.

В карьер пошли коротким путем, через скотопригонный двор. Если мальчишку там застанут, непременно выдерут, но ведь они шли целой оравой, болтали, кричали, перелезли через забор и пошли напрямик, топая, кто в башмаках, а кто и босиком, по грязи, оставшейся от нынешних торгов. Грязь липла к башмакам, вылезала у босоногих между пальцами, и корова, лежащая на боку в загончике посреди двора, была тоже вся в грязи. Корова лежала на боку в грязи и, не переставая, негромко мычала, вытаращенные глаза ее уставились в пространство, все четыре ноги растопырены и дергаются, а еще одна нога, неподвижная, только одна, торчит сзади. И грязь вокруг вся в крови.