Звезды вдруг вспыхивают ярко, небо словно приближается к нам. Не могу сдержать восхищенное «ах». Красиво же, ну, право слово, красиво!

Эльфы как по команде берутся за реллары, я тоже тянусь к своему. Рив предупреждающе хлопает меня по руке, делает страшную рожу. Да уж, певец из меня неважный, а уж по здешним меркам и вовсе никакой. Однажды Корланд, один из эльфов, как вы уже правильно догадались, даже пытался мне морду набить за некие упражнения с релларом. Великий музыкант, между прочим, живая легенда эльфийского народа. До сих пор живая, хоть и побитая слегка. Потому как релларом он меня огреть постеснялся из природной вежливости, а на кулачках слабоват оказался. Потом мы с ним помирились, он даже про драку нашу балладу сложил героическую, правда, изменил все и переврал до неузнаваемости. Из меня могучего великана сделал, а из себя, соответственно, отважного героя. Особенно за концовку обидно, победил-то все-таки я! А так, здорово получилось, красиво. Тра-та-та, дзынь-дзынь! Вот так, помру я, а строгие мамаши еще тысячу лет будут детишек пугать страшным великаном Барго.

Сотни релларов одновременно играют мелодию. Вообще-то я понимаю, почему Корланд на меня так вызверился. Мое бряцанье на струнах даже сравнивать смешно с тем, что делают эльфы. Какое-то волшебство, людям совершенно недоступное. Во всяком случае, тем, что в нашей деревне живут.

Великое Древо начинает светиться. Сначала неярко, потом все сильнее. Звезды становятся ближе, будто опускается небо. У меня перехватывает дыхание, рука тянется к реллару. Нет, точно обэльфился, срочно надо мяса сжевать, пока уши не заострились. Мне, как урожденному человеком, можно. Иные эльфийские правила на меня не распространяются. Хотя побратимы и не одобряют моих привычек, а уж ремесло их и вовсе раздражает. Однако же понимают, что иначе нельзя. Это им просто – погладил, скажем, рогоноса по голове с третьего прыжка, он и замурлыкал, довольный. А мне либо рогом, либо хвостом шипастым непременно попадет, да так, что не встану.

Уй! Про Медвежонка-то я совсем забыл! Парень на музыке ведь повернут, а ну как не утерпит да дудочку свою вытащит? Он, конечно, здоровяк, каких поискать, но чтоб от нескольких тысяч эльфов отмахаться, пожалуй, не потянет. Одна надежда, что господа маги его удержат…

В многоголосый хор релларов вплетается еле слышная мелодия дудочки, и надежда немедленно примеряет белые тапочки. А еще говорят, что умирает последней! Вот и верь после этого в сказки!

Реллары, один за другим, недоуменно замолкают. Обреченно вздыхаю, будь что будет. Медведь парню на ухо, конечно, не наступил, к потомству они относятся бережно, да эльфы-то разбираться не станут. И время-то какое подобрал, Праздник Первого Урожая! Когда ушастые хвалу Древу возносят!

Ох, что сейчас будет… Только б не насмерть, что я тогда старосте скажу?

– Чудо какое, – восторженно шепчет Рив. Смотрю недоверчиво: глаза сияют, рот полуоткрыт, будто ребенок, которому лошадку деревянную подарили. – Что это? Откуда?

Неужели обойдется? Вернусь, Звелу жертву принесу. Потому как если это не чудо, то чудес и не бывает вовсе.

– Дудочка, – отвечаю, как головой в омут. – Медвежонок играет.

– Никогда раньше не слышал, – говорит эльф и тихонько трогает струны реллара.

Звуки сплетаются в мелодию, что в абсолютной тишине стелется над водой. Великое Древо вдруг вспыхивает, да так, что смотреть больно. Но я все равно смотрю, потому как на нем начинают появляться плоды. Темные на фоне ослепительного сияния, один за другим. Как много-то! Кажется, в этом году эльфам голод не грозит…

Пир по случаю праздника – дело святое, случись он хоть у людей, хоть у эльфов, хоть у котгоблинов. У гоблинов не бывал, не знаю, хотя дед Сурко сказывал, будто у них каждый день праздник. И каждый же день пир горой. Потому гоблины из тех племен, где еды в достатке, отжираются так, что превращаются в троллей, а те, которые из бедных мест, в конце концов вымирают от голода. Хотя дед Сурко такого порасскажет, только уши оттопырь. Иногда говорит правду, но так редко, что и не упомнить, когда последний раз слышал.

Так вот, насчет гоблинов врать не буду, но есть у эльфийских пиров одно отличие от всех прочих. По традиции, прием пищи очень личное дело, и подсматривать за тем, кто что жрет, считается неприличным, все равно что в сортир подглядывать. Однако какой же праздник без хорошей пирушки? Так, баловство одно. Вот и придумали эльфы специальные такие барьеры, прямиком до подбородка доходящие. Все бы хорошо, но уж больно близко их поставили, побратимам-то моим хоть бы хны, а вот я нет-нет, да башкой к деревяшке приложусь чувствительно. Так, что искры из глаз весь зал освещают.

Мы сидим поодаль от Рива, в отдельной кабинке. Что я там говорил о традициях? Так вот, Риву на них наплевать. Потому как именно светлейший князь определяет, что здесь «освященный веками обычай», а что – «изживший себя предрассудок». Остальные старейшины нужны только для того, чтобы Рив мог рассмотреть проблему с разных точек зрения, если затрудняется принять решение. Или если вовсе не хочет его принимать, а народ требует – нет лучшего способа похоронить проблему, чем передать ее на рассмотрение старейшин. Своими ушами слышал, как они однажды обсуждали проблему пошлин на торговлю с королевством Гьян, о котором после Огненного Потопа никто и не слышал вовсе.

Так вот, нас от Рива никакие барьеры не отделяют, ибо светлейшему князю они, видите ли, мешают общаться. Посему брат оживленно беседует с Медвежонком, периодически скрашивая разговор трелями дудочки. Осваивает, так сказать, новый музыкальный инструмент. Медвежонок, в свою очередь, пытается освоить реллар. Успехи налицо – две струны уже порваны, и вряд ли это предел его музыкальных способностей. Эльфы за столом недовольно морщатся, но пока терпят. Корланд с каждой минутой все гуще багровеет, смотрит волком, но Медвежонку хоть бы хны. Интересно, иссякнет ли раньше эльфийское терпение или струны кончатся? Их всего-то шесть осталось… оп, уже пять. Пожалуй, драки все-таки не будет.