Ребятишки, привстав на цыпочки, восхищенно смотрели на эти листы.

– Что это? – спросил Манфред.

– Письмена! – ответил Лантене.

Оба мужчины обернулись и улыбнулись восторженным мальчишкам со смышлеными выражениями лиц и разумностью во взглядах. Один из этих людей, тот, что помоложе, как раз и был мэтром Этьеном Доле.

Другим мужчиной был Рабле, просматривавший оттиск толстого тома, носившего название «Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля, некогда сочиненная магистром Алькофрибасом Назье, извлекателем квинтэссенции».

Рабле стал расспрашивать парнишек, с восхищением разглядывавших оттиск. Их ответы его удивили. Доле впустил ребятишек в свою лавку и показал им гравюры, еще больше поразившие подростков.

На следующее утро ребята появились опять, «чтобы разглядывать картинки»; в последующие дни произошло то же самое. Мало-помалу знаменитый печатник привязался в парнишкам и начал учить их. Никогда и нигде ученики не слушали своего учителя с большим вниманием и обожанием. Особенно Лантене, который стал по-настоящему ученым человеком. Он начал даже придумывать какие-то новшества в зарождавшееся искусство книгопечатания.

Спешим добавить, что в немалой степени интерес к книгопечатанию возрос у Лантене по одной простой причине: у мэтра Доле была дочь.

И вот Лантене стал компаньоном печатника. Ну, а Манфред мечтал о совсем другой жизни. Ему снились битвы и слава, и он ждал только случая поучаствовать в какой-либо войне.

А пока, в ожидании, чем он занимался?

Сначала укажем, что оба друга жили вместе на улице Фруамантель в очень скромном помещении. Заработка Лантене вполне хватало на общие нужды. Но мы вынуждены добавить, что иногда Манфред довольно значительно увеличивал общий бюджет суммами странного происхождения.

Случалось, что какой-нибудь выбившийся наверх бродяга просил молодого человека преподать ему несколько фехтовальных приемов. Манфред никогда не заставлял себя долго просить.

Нам придется заявить, что при своей беспечности Манфред не видел в этом ничего дурного. Обычно он возвращался после урока с одной-двумя золотыми монетами в кармане.

Да и ему ли было судить бродяг, среди которых он вырос, которые его так любили и баловали?

Принимая эти золотые, от которых за лье веяло злодейством, Манфред, возможно, был ведом какими-то деликатными чувствами. Вероятно, он не хотел показать дарителю разницу, образовавшуюся между ними… А скорее всего он просто не задавался какими-либо размышлениями. Мораль в ту эпоху была далеко не такой «совершенной», как в наше время, где все мы чувствуем и понимаем, как плохо отбирать часть богатства у тех, у кого его слишком много. Манфред скорее всего этого не понимал!

Мы оставляем читателю возможность выбирать между двумя этими объяснениями и не будем продолжать свою защитительную речь.

Таково было положение Манфреда и Лантене в тот момент, когда мы познакомились с двумя героями нашего романа.

В тот же вечер, когда Сансак, Ла Шатеньере и Эссе разыгрывали партию в кости в корчме Девиньер, недалеко от этого заведения, в одном из домов на соседней с Лувром улочке, происходила странная сцена.

В уединенной комнате вели беседу трое мужчин. По крайней мере, говорил один из них: тот, что сидел в кресле. Двое других стояли в почтительной позе и отвечали на вопросы, задаваемые им высокомерным и повелительным тоном.

Сидевшим был не кто иной, как достойный и высокочтимый патер Игнасио Лойола, о котором в мире уже стала распространяться молва как о человеке сильном, смелом и святом. Оба стоявших мужчины были обыкновенными монахами. Одного монаха звали Тибо, другого – Любен. Они были довольно известны как в городе, так и в университете. О них даже сочинял стихи Маро.

Лойола только что закончил чтение письма, рекомендовавшего ему обоих братьев. Время от времени он окидывал монахов беглым взглядом.

– Ладно, – сказал он, покончив с чтением. – Для некоей миссии, непосредственно затрагивающей интересы Церкви, мне нужны два здравомыслящих, смелых и понятливых человека. Меня уверяют, что вы обладаете такими качествами, братья мои…

– Deo gratias! [18] – пробормотали оба монаха, кланяясь настолько низко, насколько им позволяли округлые животы.

Лойола поднялся и в задумчивости прошелся по комнате. Потом остановился перед монахами.

– Знаете ли вы, – вдруг спросил он, – что во славу Господа и в Его интересах разрешено лгать?

Брат Любен и брат Тибо испуганно переглянулись, словно спрашивая себя, не проверка ли это, не в ловушку ли заманивает их преподобный отец.

– Нет, досточтимый отче, мы еще не знаем об этом! – ответил на всякий случай брат Любен.

– Прекрасно! Теперь вы будете это знать. И запомните: ни одно деяние не подлежит осуждению, если оно совершается во благо Церкви и во славу Господа!.. Повторяю: любое деяние, включая кражу и даже убийство…