Ох уж эти дети.

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ И ТРИНАДЦАТАЯ главы у нас уже были – так что теперь пришёл черёд пятнадцатой, верно? Знаете что, просто читайте эту чёртову книжку страница за страницей. Это всё одна история – побочных линий здесь одна-две, не больше. Следуйте за мной, от одного предложения к другому. Ну, понеслись!

Солнце выползает из-за горизонта, словно огромная лысая башка. Я стою на плоской крыше, прислушиваюсь к шуму ветра и разглядываю мистера Пушистика. Как и у всех лабрадоров, у него чересчур много кожи – она не прилегает к телу, а собирается в складки, которые делают пса похожим одновременно на новорождённого и на древнего старичка. Он всё ещё лёгонький, как и положено щенку, и всё ещё спит. И точно не притворяется: видно, как под его пушистыми веками бегают туда-сюда глаза – он явно в фазе быстрого собачьего сна.

Интересно, о чём он думает? Выглядит он вполне довольным и счастливым.

Ох, какой же миляга!

Нет! Я не поддамся влиянию всего этого ми-мими. Я не буду его тискать. Я к нему не привяжусь. Не привяжусь. Не привяжусь.

Надо оставить этого щеночка Щ.И.Т. у, как я и поступил с колли. Пусть их биохимики решают, что дальше делать с этими ребятами. Но сейчас я справился очень быстро, Престон, наверное, до сих пор разбирается с лужей слизи в Куинсе, а больше я в этой конторе никому не доверяю. Не хочу, чтобы мистер Пушистик попал в руки какому-нибудь фанатику, чей девиз – «Давайте-ка разберёмся, как устроена эта форма жизни!». Я прошёл через это в Хосписе «Оружия Икс» и собаке такой судьбы не желаю. Но и оставить его у себя я тоже не могу.

– Я могу его оставить, папа?

У меня перед глазами не настоящий отец. Это вымышленный отец, более добрый, отец, который может разрешить мне оставить собаку. Ну а что, не все мои фантазии сводятся к игре в баскетбол. Иногда даже мечты должны соотноситься с реальностью.

Дело происходит на крошечной кухне. Отец занимает собой почти всё пространство. Так всегда происходит. Он всё подминает под себя. В его стакане звякает лёд. Отец закрывает покрасневшие глаза.

Он низко опустил голову, и над растрескавшейся пластиковой столешницей виднеется только стриженая макушка. Все мои воспоминания о нём собраны из осколков. Макушка, руки, ремень. Чтобы вспомнить его глаза или лицо, надо посмотреть на фотографию. (С мамой та же история. Правда, тогда мне надо было убедиться, что поблизости нет отца, прежде чем разглядывать её фото. Мама умерла от рака – участь, которая, возможно, ждала и меня, – и любое напоминание о ней, будь то фотография или я, портило отцу настроение.)

– Если это животное будет гадить в моём доме, я сам его усыплю.

Воображаемый Уэйд куда более сговорчивый, чем реальный. Половину тумаков, которые мне доставались, я честно заслужил. Правда, всего половину.

– Ты даже не будешь её замечать. Я клянусь.

Отец замирает, и мне кажется, будто он уснул. Но потом он начинает изрыгать проклятия. Не в мой адрес – просто так, в пространство. Он так сильно бьёт кулаком по столу, что из стакана выплескивается виски – хотя там оставалось на самом донышке. Он всё колотит и колотит по столу, но с каждым ударом бьёт всё слабее – как боксёр, который проигрывает раунд. Потом рука судорожно дёргается и замирает. Отец делает несколько глубоких прерывистых вдохов и начинает храпеть.

Иногда в своих фантазиях я забываю, кто есть кто. Вот я сижу, уронив голову на немытый стол, вдыхая запах виски, готовый вступить в схватку с несуществующим противником. Но это всё-таки моя галлюцинация – и я, сделав над собой усилие, снова становлюсь маленьким Уэйдом, который глядит на отцовскую макушку. Я вытираю остатки пойла, чтобы он с утра не принял их за собачью мочу. Пытаюсь представить, что я ухожу и оставляю его одного пускать слюни, но почему-то не могу выйти из кухни.

И никакой собаки. Её нигде нет. Тут слишком мало места.

Кто-то из нас утробно рыгает, и я вновь возвращаюсь на крышу. Мистер Пушистик мирно сопит у меня на руках, живой от носа до кончика хвоста. Но некоторые галлюцинации подолгу не выветриваются из головы.

– Я сам его усыплю.

Учитывая, как устроен мир, усыпление может оказаться самым милосердным поступком. Если Пушистик и вправду монстр, то лучше, чем сейчас, ему уже не будет. Я приподнимаю его и шепчу:

– Пушистик, Пушистик, ты всё равно умрёшь – рано или поздно, так или иначе. Может быть, лучше покончить с тобой сейчас, пока мир не сокрушил тебя своей тяжёлой пятой?

Занятно, что этот вопрос не лишён смысла.

Щенок тихонько ворчит, словно похрапывает.

– Чёрт возьми! Кого я пытаюсь обмануть, мистер Пушистик? Я никогда не смог бы сделать тебе больно!

Я обнимаю его. Не сильно, слегка – просто чтобы дать понять, что я прошу прощения.

А говорил, что не привяжешься.

При чём тут это? Я просто извиняюсь. Галлюцинация сбила меня с толку, ясно? Я не собираюсь его брать себе. Отдам его Престон при первой же возможности. Вот смотри.

Я сажаю достопочтенного мистера П. к себе на плечо, делаю селфи (кажется, будто пёс специально влез в кадр, чтобы испортить фото) и нажимаю на кнопку «поделиться».

Спустя мгновение раздаётся звонок.

– Ты что, специально запостил это фото на «Пинтерест»?

Приятно слышать голос Эми.

– Новый телефон. Похоже, надо изменить настройки. Оно могло и в Твиттер попасть. Ты всё ещё в Куинсе?

– Ага. А ты где?

– На крыше в Верхнем Ист-Сайде. Отсюда отличный вид на магистраль ФДР и на самого милого щенка лабрадора на свете. Зовут его Пушистик. Для тебя – мистер Пушистик.