Я решилась на стратегическое отступление:

— Да, мы начнем очень скоро.

Его улыбка изобразила искреннюю теплоту:

— Я завидую вашему будущему путешествию. Обещаю, все будет совершенно не так, как вы ожидаете.

— В самом деле? И как же?

— Могу лишь повторить: совершенно не так. Вы наверняка думаете, что просто добавляете себя к тому, кого выбрали в партнеры. Но когда вы создаете эти новые нервные соединения, реально вы не складываете личности, а умножаете их. Вы создаете эквивалент нового молекулярного вещества со свойствами, которые совершенно отличаются от свойств вошедших в него отдельных базовых элементов.

— Например, чувство вины, — предположила я, попытавшись вернуть разговор на тему преступления.

Он почти отечески усмехнулся:

— Я всегда был готов охотно признать содеянное и понести наказание, какое власти сочтут подходящим.

— И, конечно же, понимаете, что у властей возникли некоторые проблемы с определением подходящего наказания.

— Конечно. И даже, признаюсь, предполагал подобное. В конце концов, ведь это Гарриман размахивал тем гаечным ключом, это руки Гарримана обагрены кровью. Но я соглашусь с любым обвинением, каким бы оно ни было.

Не мелькнул ли в его ответе намек на саркастическое высокомерие?

— Надеюсь, вы понимаете, что ваше будущее — не вопрос о том, с чем вы желаете согласиться. Важно лишь, какое решение по вашему делу будет принято.

— Тем не менее признание вины облегчит ситуацию для всех, верно?

Теперь я была уверена: он не испытывает ни раскаяния, ни сожаления. Передо мной отъявленный мерзавец. Диямены по какой-то причине настолько отстранились, что я уже забыла о тройственности подсудимого.

Эти мерзавцы затеяли с нами игру. Но чего они хотят добиться?

— В таком случае, расскажите обо всем.

Он вздохнул, взглянул на стену позади меня, прозрачность которой отключили, потом снова на меня. За все это время застывшие лица женщин даже не дрогнули.

— Что вы желаете узнать, советник? Почему я возненавидел этого ядовитого сукиного сына всеми фибрами своей души?

— Как вам будет угодно…

— Аман аль-Афиг был ярким человеком. Но еще он был ужасно больным человеком, не способным устанавливать контакт с другими людьми иными, путями, кроме как гадить им. Если отбросить сухую профессиональную терминологию, то его единственный интерес при социальном взаимодействии сводился к психологическому анатомированию посредством словесной жестокости. Он обожал находить самые чувствительные обнаженные нервы и втыкать в них иглы, доводя до предела любую эмоциональную боль, какую был в состоянии причинить. Через неделю после прибытия на станцию Гарриман жестоко с ним разругался, через две они уже подрались, а через три Гарриман молча страдал, с трудом выдерживая долгие часы оскорблений, лишь бы не поддаться порыву задушить эту мерзкую тварь.

Меня неоднократно обвиняли в том, что я вела себя как аль-Афиг.

— Продолжайте.

— Когда Диямены пригрозили сообщить о его поведении или даже выйти из проекта в знак протеста, аль-Афиг в ответ пообещал уничтожить их репутацию ложными обвинениями. Он похвалялся, что проделывал такое неоднократно, когда участвовал в предыдущих проектах, и зашел настолько далеко, что даже назвал имена тех, чью карьеру погубил гнусной ложью.

— И вы знали о том, каков аль-Афиг, прежде чем согласились участвовать в проекте?

Гарриман покачал головой:

— До этого Гарриман никогда о нем не слышал. И Диямены тоже.

— Но ведь они были коллегами?

— Этот проект замыслили не они. Он включал определенное перекрытие взглядов аль-Афига на одну фундаментальную проблему, и взглядов Гарримана — на другую. Вся команда проекта состояла из наемных работников, прежде не знавших друг друга, а задачи им поставил некий гений, слишком занятый, чтобы участвовать в проекте лично.

Было настолько неприятно не знать о цели всего проекта, что мне пришлось почти физически заставить себя не задавать больше вопросы на эту тему.

— А для чего туда послали Дияменов?

— В их задачу входило повседневное обслуживание станции. А также, — он пожал плечами, — поддержание морального климата. принимая во внимание годы ожидаемой изоляции. Ведь всем предстояло долгое время провести взаперти: лет пять, по самым скромным оценкам. Начальство решило так: если послать четырех человек, а не двух — даже учитывая, что двое из них в действительности лишь два сосуда для единой личности, — то у команды будет больше шансов установить дружеские отношения и меньше поводов для стресса.

Я увидела эту уродливую картину. Если согласиться, что версия Гарримана хотя бы отчасти правдива (а все эти подробности не давали повода в них усомниться), то люди, стоявшие за этим проектом, совершили фатальную ошибку, сочтя секретность важнее социальной жизнеспособности. Если бы в проекте участвовали человек пятьдесят, этакое было вполне по карману любой организации, способной купить оборудование от «AIsource Medical», то личность-паразит наподобие аль-Афига осталась бы мелким раздражителем и лишь сплотила бы коллектив на основе всеобщего негодования. Но в команде из четырех человек избегать аль-Афига невозможно, и он превратился в раковую опухоль.