Два поколения entradistas искали вход. История эта заслуживала отдельного рассказа. Потерянные экспедиции, странные болезни, смерти. В каждом боковом туннеле было полным-полно древней машинерии с высокоразвитым чувством несправедливости. Грибковые споры, обвалы пещер, проходы, затопленные неабелевыми потоками при комнатной температуре. У них крыша ехала от постоянного ощущения, что за ними наблюдают. И, что еще хуже, сам Лабиринт явно носил экспериментальный характер: его сконструировали с такой исключительной фрактальностью, что термин «центр» тут мог использоваться лишь как обманка. Экспериментальное пространство, где темпоральные аномалии разгорались и гасли в точной синхронизации с какими-то событиями на дальнем Тракте («Как если бы, – заметил кто-то, – эта штука тут висела, чтобы время отмечать»), и охват его всегда казался шире, чем следовало из замеров внешней поверхности. В конце концов команда сорвиголов из «ФУГА-Ортоген», субсидируемой ЗВК шарашки по производству ядерной взрывчатки (первый капитал они сколотили в Нью-Венуспорте, сбыв с рук чужацкие горнодобывающие комбайны возрастом как бы не старше самого Лабиринта), прорвалась в просторную, плохо поддающуюся картированию палату, которой впоследствии присвоили название Старой Рубки. Тени их, призрачные и дерганые, метались по идеально плоской палубе из аллотропного углерода. Расстояние до стен можно было оценить лишь приблизительно. Они откинули шлемы и бросили термобарические резаки. Они остались стоять, любуясь трепетной опалесценцией Алефа в колыбели магнитных полей. Они сразу просекли, что эта штука принесет им богатство.

Пятнадцатью годами позже трехмерные изображения сокровища затопили канал связи Гейнса: на таком расстоянии немного зернистые, но в этом следовало виноватить три конкурирующих набора законов физики.

Примерно в то же время, когда Гейнс с Алиссией Финьяль укрывались от жары в монастыре, Алеф словно взорвался: вскипел весь, от наноуровня, как новая звезда в миниатюре, замерцал, задергался и в последний момент стал чем-то другим. Там, где раньше находились устройства сдерживания, осталась голая палуба. На палубе лежал артефакт неизвестного происхождения, похожий на женщину: размера почти человеческого, в платье из серой металлизированной ткани. Ее трудно было причислить к людям. Она была ни в сознании, ни без сознания, ни жива ни мертва. У нее из уголка рта сочилась белая паста. Скулы были какие-то неправильные. Гейнс уставился на нее; конечности и туловище женщины плавали, уходя из фокуса, словно он смотрел на нее через текучую воду, и сама женщина пустым взглядом смотрела на него в ответ: лицо оставалось неподвижным, лишенным всякого выражения. Что бы она ни видела, находилось оно не в палате. К чему бы она ни стремилась, с Гейнсом это усилие не имело ничего общего, но протекало в молчании, горьком, предопределенном и неопределимом, будто она толком не понимала, что с ней творится, но сдаваться не хотела. Гейнс подумал, что она выглядит так, словно борется со смертью.

– Не думаю, что это корректная оценка, – сказал Кейс, заместитель Гейнса в зоне Лабиринта. – Вы привносите ценностные категории туда, где они могут быть вредны.

Кейс начинал подающим надежды физиком, затем угодил в темпоральную конвульсию Лабиринта и за сутки постарел на шестьдесят лет, после чего переключился на управленческую деятельность. Он жил ради работы, написал беллетризованную биографию Голта и Коула под названием «Эти грязные звезды», особым воображением не отличался, но разношерстными командами специалистов управлял хорошо.

– Мне она кажется не столько личностью, сколько проблемой.

– Как такое могло случиться? – спросил Гейнс. – Как такое вообще случилось?

Никто не осмелился высказаться.

– Да Алеф тут ни при чем, шеф, – возразил Кейс. – Лабиринт сам по себе миллионолетнего возраста. Мы ведь не знаем, для чего он нужен, мы даже не знаем, с кем общаемся.

Нанокамеры засекли топологически самоубийственный полевой коллапс. За пикосекунды Алеф превратился из меньше чем слезинки в подобие каучукового мяча, сложился комиксовой улыбочкой, затем порскнул прочь от себя к непостижимой цели.

– Вы наблюдаете не само явление, – предупредил Кейс Гейнса, – а лишь то, что нам удалось записать.

Через целую наносекунду после этой усадки устройства сдерживания словно бы истаяли, размягчились, потекли – это было видно на камерах, работавших в реальном времени рядом с ними, – а потом испарились во вспышке света. Из света явился артефакт, но в какой именно миг, засечь не получилось: Кейс особо выделил это обстоятельство, считая его важным.

– Как ни замедляй запись, гладкого процесса перехода зарегистрировать не удается.

В одно мгновение Алеф, в следующее – женщина. Ее борьба уже началась.

– Исходя из всего, что нам о нем известно, – сообщил Кейс, – она вполне может быть другим представлением артефакта. Иллюзией, созданной для обмана наших устройств обработки информации.

– Она совсем как живая.

– Ксенобиологи уже придумали ей имя, – отозвался Кейс, давая понять, что разделяет эти чувства. – Перл.

– И что все это значит для проекта полевого оружия?

– Полевого оружия? – Кейс уставился на Гейнса так, словно счел того безумцем. – Проекту крышка. Весь проект смыло в сортир. Риг, если честно, я не думаю, что из него вообще могло получиться полевое оружие.

Он оглядел темную древнюю рубку.

– Наверняка у Лабиринта все это время были свои планы.

– Нельзя, чтобы начальство об этом узнало.

– У меня странные сны, – сказала Анна Уотермен спустя несколько дней после того, как ее атаковали псы. Она опоздала на сеанс к доктору Альперт, пропустив свой поезд на пересадке. Прибыв, тут же села и продолжила, словно и не меняя темы предыдущей беседы: – Знаете, где бы я поселилась, если бы могла выбрать?

– Не знаю. Где?

– На крытом мосту над перронами Клэпхэмского вокзала.

– Но там же дует?

– Я бы превратила его в одну жилую зону. Там и сям лежали бы коврики, стояли бы стулья, кровать. И моя мебель! Я бы подзывала поезда там ездить. – Таким тоном другой человек сказал бы: «Я бы подзывала птиц к себе в сад». Она мгновение размышляла. – Просто за компанию. Но остановки в Клэпхэме больше бы не было. Людям бы пришлось это понять.

Она улыбнулась и откинулась в кресле – словно сделала щедрое предложение и теперь ожидала безусловного согласия.