Из кармана плаща он извлек предмет, похожий на дешевую коробку консервов. Одна стенка коробки была стеклянная. Внутри лежал череп, маленький, как у ребенка. Время от времени казалось, что это не череп, что у него отросло маленькое тельце и гомункул пробивает себе путь наружу через черную стенку коробки, а временами это впечатление исчезало.

– Костяное радио, – назвал он предмет ассистентке. – Оно принимает все основные волны. Это как Вселенную через соломинку высасывать. Если хоть что-нибудь странное произойдет, вы меня через него вызовите.

– Зачем? – спросила она.

Гейнс усмехнулся.

– Затем, что вы не понимаете себя, – ответил он. – И потому что вам скучно. Я вам мокко оставлю, ладно?

Когда он бывал счастлив, вид у него делался пассивный и добродушный.

Ассистентка проследила, как он исчезает в стене. Капли дождя так и не высохли на его плаще. Они остались свежими. Что ж это за голографическая уловка такая, чтобы кофе приносила? Когда Гейнс пропал окончательно, она отодвинула жестяную коробку подальше от себя, пока та не упала с кровати на пол. Ей не понравилась эта штука. Желая убедиться, что Гейнс ушел, она проверила работу выкройки в нормальном режиме, потом выпила мокко. Открыла секретную линию связи с Полицией Зоны и задала одному из теневых операторов поиск по имени Гейнс.

– И пришлите мне машину, – сказала она. Сделала несколько звонков и по итогам одного из них уехала на «кадиллаке» через весь город к некорпоративному космопорту, известному здесь как Карвер-Филд. Маневрируя между приземистыми маленькими грузовозами, достигла оцепленного склада, где уже сорок часов как находился труп снабженки Тони Рено, и стала за ним наблюдать.

Энка Меркьюри поднялась еще футов на пять-шесть с того момента, как Тони Рено на нее наткнулся, но тощий коп Эпштейн, который велел притащить сюда подъемник для лучшего обзора, полагал, что ее подъем замедляется. Как и Тони, она продолжала жизнерадостно кружить вокруг некоей невидимой точки. В отличие от Тони, она понемногу таяла. Эпштейн сказал, что из нее в буквальном смысле краска выходит, пока смотришь; она становилась прозрачной. Через пару дней совсем исчезнет. С Энкой он добился не большего, чем с Тони. Ее не удавалось ухватить. Что ни предпринимай, а дотянуться до нее не получается. Он стоял в холодном гулком ангаре, извинительно пожимая плечами, и, указывая на свисающий у жертвы из подмышечной впадины лоскут плоти, говорил:

– По крайней мере, такое впечатление, что ее застрелили.

Ассистентка ступила на платформу подъемника и принялась кружить вокруг тела Энки Меркьюри. Клапаны подъемника с неправильными промежутками исторгали облачка газа. Через пять минут она спустилась обратно.

– Что вам удалось вытянуть из моего оператора? – спросила она у Эпштейна.

Эпштейн пожал плечами. Как и остальных, вмешательство теневого оператора его испугало. Даже опытные копы посторонились, пропуская теневика в переулок возле Туполев-авеню, чтобы тот сделал свою работу. Они бы лучше весь день простояли на перекрестке под дождем, регулируя движение, чем оставаться рядом с оператором. Когда теневик увидел труп, у него изо рта полились струи ослепительного света.

– Это и вправду интересно, – сказал он, пронаблюдав за парой оборотов Тони Рено, будто опытный цирковой артист. Выблевал еще немного света и подозвал Эпштейна. Теневику пришлось встать на цыпочки, чтобы заговорить с копом. Эпштейн нехотя нагнулся к нему.

– Я узнал маленький секрет, – прошептал теневик ему на ухо. И ничего больше. Я узнал маленький секрет. После этого он ушел в переулок, повернувшись один раз, чтобы вежливо помахать – скорее Тони Рено, чем копам, – и скрылся в одном из домов, а наполненный испарениями воздух на месте его исчезновения еще какое-то время опалесцировал, будто после фазового перехода.

Тем утром теневик запустил себя в семилетнюю девочку, облаченную в непременное белое атласное платьице до земли с муслиновыми бантиками и кружевной оторочкой [13] , кажется, в блестящих туфельках на высоких каблуках, как у ее матери, но говорил на три-четыре разных голоса, в основном мужские.

– Ну а что можно вытянуть из оператора? – отозвался Эпштейн.

– Они живут по своим законам, – согласилась ассистентка. – А это был не тот, что зовет себя Море?

– Не знаю я, кто это был, – ответил Эпштейн, имея в виду, что его это не интересует.

Ассистентка улыбнулась ему странной улыбкой.

– Он был в красных высоких проститутских туфельках, – предположила она. – Семилетняя девчонка в свадебном платье и красных кожаных лакированных проститутских туфельках с пятидюймовыми каблуками. Что на это скажешь, герой кверху дырой?

Она связалась с офисом и запросила голографическую уловку Тони Рено, чтобы наглядно сравнить Тони с его снабженкой. В сложившихся обстоятельствах никто из пары не выглядел достаточно реально. Энка Меркьюри совсем выцвела, если не считать бледно-синего отлива лица и рук. Тони походил на несовершенную модель самого себя, выполненную в коричневых, красных и желтых тонах. Энка казалась неприметной, как всегда, а Тони – сияющим, стабильным, будто из дерева вырубленным. Один из его мокасинов ручной работы от «Фантин и Моретти» слетел с ноги. Тела кружились на разных скоростях, но потом пространство точно подалось, подстраиваясь под них, и они задвигались с невиданной при жизни синхронизацией.

– Видите? – сказал Эпштейн. – Такое впечатление, что они сознают присутствие друг друга.

– Вам от этой мысли неуютно?

Он снова пожал плечами.

– Но как такое происходит?

– Наверное, это любовь, – сказала ассистентка. И добавила: – Девяносто процентов всего, что мы наблюдаем изо дня в день, – артефакты каких-то иных процессов. Истинных причин происходящего.

Эпштейн не нашелся что ответить.

– Вы так не считаете? – спросила она. И добавила: – Хороший следователь всегда должен принимать в расчет подобную возможность.