В одиннадцать мы все еще не были готовы, да и Жанна задерживала нас: у нее то и дело начиналась тошнота. Меня же раздирали сомнения. Мне было жаль ее. Я все думал, вправе ли я тащить ее в неизвестность. Но она не противилась — собиралась, ходила, задевая животом за мебель, за дверные наличники.

— А что же с курами? — вдруг воскликнула она. Возможно, втайне она надеялась, что мы останемся из-за кур, но я заранее все обдумал. Господин Реверсе возьмет их к себе в курятник.

— А они не уезжают?

— Сейчас сбегаю спрошу.

Реверсе жили на набережной. У них двое сыновей — сейчас они в армии, и дочка — монашенка.

— Мы уповаем на милость провидения. Если оно печется о нас, то сбережет и здесь, и где угодно.

Жена Реверсе сидела в тени и перебирала четки. Я сказал, что хотел бы оставить им своих куриц и петуха.

— А как я их заберу?

— Я дам вам ключ.

— Это очень большая ответственность.

Надо было, конечно, прямо сейчас перенести к ним птиц, но я подумал про поезд, про толпу, осаждающую вокзал, про самолеты. Время ли тут таскаться с курами?

Я принялся уговаривать:

— Вполне возможно, мы не найдем того, что оставляем, вообще ничего.

Нет, я ни капли не сожалел. Более того, испытывал некую мрачную радость, словно сам разрушил то, что упорно создавал своими руками.

Главное — уехать, выбраться из Фюме. И неважно, что впереди нас поджидали другие опасности. Да, естественно, это бегство, но что касается меня, отнюдь не бегство от немцев, от пуль, бомб, смерти.

Я много потом раздумывал над этим, и клянусь: именно такое и было у меня чувство. Я ощущал, что для других отъезд не имел столь большого значения. Для меня же — я уже говорил — то был час встречи с судьбой, с самой судьбой, и я уже давно, да что там, всегда ждал его.

Выходя из дома, Жанна всхлипывала. Я же ухватился за тележку и даже не обернулся. Я, как и сказал под конец Реверсе, уговаривая его взять моих кур, оставил дом открытым, чтобы клиенты могли зайти и, если захотят, забрать свои приемники. Ну а если кому-то захочется обворовать дом, так дверь можно и взломать.

Теперь все это было позади. Я толкал тележку, а Жанна и Софи, прижимавшая к груди куклу, шли по тротуару.

Я с трудом лавировал в толпе и один раз даже решил, что потерял жену и дочку, но потом снова нашел их.

С воем сирены промчалась военная санитарная машина, а чуть дальше я заметил бельгийский автомобиль с пробоинами от пуль.

Все эти толпы с чемоданами, с тюками, как и мы, направлялись к вокзалу. Какая-то пожилая женщина попросила разрешения поставить свои вещи ко мне на тележку и стала вместе со мной толкать ее.

— Вы думаете, будет еще поезд? Мне говорили, что линия перерезана.

— Где?

— Около Динана. Мой зять работает на железной дороге, он видел, как проходил эшелон с ранеными.

У многих в глазах сквозила тревога, но, главным образом, от нетерпения. Все хотели уехать. И нужно было успеть. Ведь каждый был уверен, что часть этих толп останется, будет принесена в жертву.

Интересно, а что грозит решившим не уезжать? Я видел за окнами лица людей, смотрящих на беглецов, и мне показалось, что в их глазах сквозит какое-то ледяное спокойствие.

Я прекрасно знал здание багажной станции, где часто получал присланные мне товары. Туда я и направился, знаком велев жене следовать за мной; только поэтому нам удалось сесть в поезд.

На путях стояло два состава. Один — воинский, и солдаты в расстегнутых мундирах насмешливо поглядывали на эвакуирующихся.

Во второй состав пока еще не пускали. Нет, не всех. Жандармы сдерживали толпу. Тележку я бросил. Сновали молодые женщины с нарукавными повязками, которые занимались стариками и детьми.

Одна из них заметила, что жена моя беременна и держит за руку дочку.

— Вам сюда.

— Но мой муж…

— Для мужчин отведены места в товарных вагонах, посадка будет позже.

Никто не спорил, не протестовал. Все подчинялись общему движению.

Жанна то и дело растерянно оборачивалась, пытаясь отыскать меня среди множества людей. Я крикнул:

— Мадемуазель! Мадемуазель! Девушка с повязкой вернулась ко мне.

— Передайте ей это. Тут еда для ребенка.

Кстати, это была вся еда, которую мы взяли с собой.

Я видел, как они поднимаются в вагон первого класса, и Софи со ступеньки помахала мне рукой, вернее, не мне, а в мою сторону разглядеть меня в этом скоплении людей она не могла.