– Кончай базарить, Пинки, – строго сказал Томас. Потом бросил Дуайеру: – Я сейчас скажу пару слов этим джентльменам. Переведи им. Но ясно и понятно, только максимально вежливо. – Он сердечно улыбнулся посетителям в баре, которые начинали выстраиваться зловещим полукругом вокруг них. – Как видите, джентльмены, этот англичанин – мой друг. – Он подождал, покуда Дуайер нервно переведет его обращение. Но на их недоброжелательных физиономиях не произошло никакой перемены – все то же мрачное выражение. – К тому же он пьян, – продолжал Томас. – Вполне естественно, никому не понравится, если его друга обидят, пьяного или трезвого. Я сейчас попытаюсь его урезонить, попросить, чтобы он больше не произносил перед вами оскорбительных речей, но сегодня, даже если он что-то скажет, я предупреждаю, никакой расправы не будет… Считайте, что сегодня я вроде полицейского в этом баре и я несу ответственность за поддержание здесь мирной обстановки. Пожалуйста, переведи все это поточнее, – сказал он Дуайеру.

Тот, заикаясь, переводил, а Пинки, поняв в чем дело, с отвращением громко произнес:

– Дерьмо, ребята, я вижу, вы опускаете флаг!

– А сейчас, – продолжал Томас, – я вас всех угощаю. Бармен! – Он улыбался, но чувствовал, как у него напряглись все мышцы, как сжались кулаки, и он был готов в любую секунду броситься на самого крупного из них – корсиканца с тяжелой челюстью, в черной кожаной куртке.

Французы неуверенно переглядывались. Они, конечно, пришли в бар не для драки, и, поворчав немного, все же стали по одному подходить к стойке за выпивкой, которую им поставил щедрый Томас.

– Тоже мне боксер, – презрительно фыркнул Пинки. – У вас, у янки, каждый божий день – это день перемирия.

Но все же он не стал упираться и минут через десять дал увести себя из бара. На следующий день он пришел на «Клотильду» с бутылкой анисового ликера и, протягивая Томасу бутылку, сказал:

– Спасибо тебе, Томми. Они наверняка бы проломили мне голову, если бы только не вы. Просто не знаю, что со мной происходит, стоит пропустить лишь несколько стаканчиков. И самое главное, я никогда не побеждаю в драках, весь покрыт шрамами от головы до пят – вот расплата за кураж. – Он добродушно засмеялся.

– Если тебе охота драться, – сказал Томас, вспоминая те дни, когда он сам ввязывался в драки просто так, неважно с кем, неважно по каким причинам, – то дерись только трезвым. Старайся разбираться со всеми по одному. И не заставляй меня заступаться за тебя. Я давно уже с этим покончил.

– А что бы ты сделал, Томми, – спросил Пинки, – если бы они набросились на меня?

– Ну, устроил бы для них небольшое развлечение с мордобоем, – ответил Томас, – чтобы дать достаточно времени Дуайеру улизнуть из бара, и потом сам бросился бы прочь, чтобы спасти свою шкуру.

– Развлечение, – повторил Пинки. – Я бы не пожалел пары шиллингов, чтобы посмотреть на это!

Томас никак не мог понять, что случилось в жизни Кимболла, что толкало его, превращая из милого, дружелюбного, пусть не очень далекого парня в драчливого, невменяемого зверя, стоило ему опрокинуть лишь несколько стаканчиков. Может быть, когда-нибудь Пинки сам ему это расскажет.

Пинки зашел в рубку, бросил взгляд на приборы, настороженно прислушался к ровному гудению дизелей.

– Все, можешь начинать летний сезон, парень, – ободряюще сказал он. – На собственной яхте. Как я тебе завидую!

– Нет, мы пока не готовы, – возразил Томас. – Команда не укомплектована до конца. Не хватает одного человека.

– Как? – удивился Пинки. – А где же тот испанец, которого ты нанял на прошлой неделе?

Испанца ему порекомендовали как хорошего кока и стюарда, и к тому же он не просил больших денег. Но однажды вечером, когда он уходил в увольнительную на берег, Томас заметил, как тот сунул в ботинок у щиколотки нож. Из-под штанины он был, конечно, не виден.

«Зачем тебе это?» – спросил его Томас. «Чтобы меня уважали», – ответил испанец.

На следующий день Томас уволил его. Ему не нужен на борту человек, который прибегает к ножу, чтобы заставить себя уважать. Теперь у него был недобор рабочей силы.

– Я его списал на берег, – объяснил Томас Пинки, в это время они входили в Лагарутский залив, и объяснил почему. – Мне нужен сейчас кок и стюард. Правда, дело может потерпеть недели две. Моим первым клиентам яхта нужна будет только днем, и еду они будут приносить с собой. Но на лето мне нужен человек.

– А тебе никогда не приходило в голову пригласить женщину? – спросил Пинки.

Томас скорчил гримасу.

– Но ведь придется выполнять массу другой черной тяжелой работы, не только готовить.

– Я имею в виду физически сильную женщину.

– В большинстве несчастий в моей жизни, – ответил Томас, – виноваты в одинаковой степени все женщины, как слабые, так и сильные.

– А ты не думал, сколько дней летом тебе приходится терять понапрасну? – спросил Пинки. – Пассажиры постоянно ворчат, что вынуждены терять много драгоценного времени на стоянках в богом забытых портах, чтобы постирать и погладить белье.