– И что мы будем делать?

– Не знаю, – пожал плечами Аксель. – Может, там, в Кельне, нужен пекарь. Если я случайно встречу пьяного англичанина однажды какой-нибудь ненастной ночью на берегу реки, то договорюсь и заплачу за проезд до Кельна, в Германию.

– О чем ты говоришь, пап? – резко возразил Рудольф.

– Но ведь именно так я приехал сюда, в Америку, – тихо сказал Аксель. – Я шел следом за одним англичанином, который сорил деньгами в баре в районе Сан-Паули в Гамбурге, и стал угрожать ему ножом. Завязалась драка. Англичане ничего никогда не уступают без драки. Я вонзил нож ему в брюхо, вытащил у него из кармана бумажник с деньгами, а тело бросил в канал. Помнишь, когда я разговаривал с твоей учительницей французского, я сказал тогда, что убил одного человека ножом?

– Помню, конечно!

– Мне всегда хотелось рассказать тебе эту историю, – продолжал Аксель. – Когда в разговоре твои приятели начнут говорить, что их предки с «Мейфлауэра», то ты им скажи, что твои предки родом из бумажника, набитого пятифунтовыми банкнотами. Ночь была туманной. Этот англичанин наверняка был чокнутым, кто же ходит по такому району, как Сан-Паули в Гамбурге, с кучей денег в кармане? Может, он хотел трахнуть всех проституток города и боялся, что у него не хватит денег, чтобы расплатиться. Вот почему я и говорю, если мне удастся встретить англичанина у реки, то, может, мне удастся вернуться на родину. Совершить обратное путешествие.

Боже, с горечью подумал Рудольф, ведь он спустился сюда, чтобы поболтать со стариком в его «конторе»…

– Если тебе пришлось бы укокошить англичанина, – не останавливался отец, – то ты никогда не признался бы в этом своему сыну, правда?

– Не понимаю, для чего ты затеял этот разговор?

– Ах вон оно что! – воскликнул Аксель. – Ты собираешься сдать своего отца в полицию, не так ли? А я-то и забыл про твои высокие принципы.

– Па, забудь о прошлом. Обязательно забудь. Для чего говорить об этом, когда с тех пор минуло столько лет? Какая от этого польза?

Аксель не отвечал, методично глотая жидкость из бутылки.

– Да, я многое помню, – заговорил он снова. – Помню, как я наложил в штаны на реке Маас. Помню, как воняла моя нога на вторую неделю пребывания в госпитале. Помню, как таскал восьмидесятикилограммовые мешки с бобами в гамбургском порту, а рана на ноге открывалась и каждый день из нее сочилась кровь. Помню, что сказал мне этот англичанин перед тем, как я его зарезал, а труп бросил в канал. «Нет, – сказал он, – вы этого не сделаете!» Я помню день своего бракосочетания. Могу рассказать тебе подробно об этом, но, кажется, тебя больше устроит версия матери. Помню выражение на лице человека по имени Абрахам Чейз в штате Огайо, когда я выложил у него на глазах на стол пять тысяч долларов, чтобы он пришел в себя от известия, что трахнули его обеих дочерей и они обе забеременели. – Он снова отхлебнул из бутылки. – Я работал двадцать лет, чтобы скопить эти деньги, которые пришлось уплатить за то, чтобы твой брат не сидел за решеткой. Твоя мать считает, что я поступил плохо. А как считаешь ты? Я совершил ошибку, поступил не так?

– Нет, я так не считаю.

– Теперь тебя впереди ожидают трудные времена, Рудольф, – мрачно сказал Аксель. – Мне очень жаль. Но я старался сделать как лучше.

– Ничего, я выкарабкаюсь, – заверил он отца, хотя был совсем не уверен, что это ему на самом деле удастся.

– Наживай деньги, – продолжал Аксель. – Не позволяй никому себя одурачить. Ничем больше не занимайся, кроме денег. Не слушай весь этот вздор, который несут в газетах по поводу других ценностей. Об этом богачи проповедуют беднякам, чтобы те им поверили и не перерезали им ножом горло. Будь таким, как Абрахам Чейз. Пусть и у тебя будет на лице такое же выражение, как у него, когда он брал со стола банкноты. Сколько у тебя денег в банке?

– Сто шестьдесят долларов.

– Никогда не расставайся с ними, – поучал сына Аксель. – Ни с одним центом. Даже если я приползу, умирая от голода, к твоей двери и попрошу у тебя несколько центов на еду. Не давай мне ни цента, прошу тебя, умоляю.

– Па, по-моему, ты перетрудился сильно. Может, поднимешься к себе, поспишь? Я сам поработаю здесь несколько часов.

– Держись всегда подальше от моей пекарни, – глухо сказал он. – Приходи, побеседуем, если захочешь. Но держись подальше от такой работы, у тебя есть чем заняться. Учи хорошенько уроки. Все подряд. Это куда лучше. Осторожно делай каждый новый шаг. Помни о грехах отцов. Скольким поколениям передавались они. Мой отец имел обыкновение читать после обеда Библию в гостиной. Я, конечно, ничего тебе не могу оставить, но я, черт возьми, оставляю тебе в наследство все свои грехи. Двоих мертвецов. Всех моих проституток. Все то, что я вытворял с твоей матерью. Тома, которому я позволил расти, как сорной траве. И Гретхен, которая занимается неизвестно чем. У твоей матери, по-моему, есть какие-то известия от нее. Ты встречался с ней?

– Да-а, – протянул Рудольф.

– Чем она там занимается?

– Лучше тебе этого не знать, папа.

– Ты так считаешь? Но помни, Бог все видит. Я хоть и не хожу в церковь, но знаю: Бог все видит, следит за всеми. Он все записывает в свою книгу об Акселе Джордахе и о всех поколениях нашего семейства.

– Не нужно так говорить, – возразил Рудольф. – Бог ничего не видит, ни за кем не следит. – Его атеизм оставался непоколебимым. – Просто тебе не повезло в жизни. Вот и все. Все может измениться завтра.

– «Воздай за все», – говорит Бог.

У Рудольфа в эту минуту возникло ощущение, что его отец уже не разговаривает с ним, его сыном, что он говорит одно и то же своим сонным, глухим голосом, как будто никого, кроме него, в подвале нет.

– «Воздай за все, грешник, – продолжал отец, – ибо я нашлю несчастья на тебя и сыновей твоих за дела твои». – Он сделал большой глоток, вздрогнул всем телом, словно по нему пробежала холодная судорога. – Ступай, ложись спать, – сказал он. – Мне пора приступать к работе.