– Послушайте, – сказал Майкл.

– Извините меня, – проговорил матрос, положив деньги на стойку, и надел новенькую белую шапочку на свою рыжую голову. – Просто сорвалось с языка. Точно. Я направляюсь в Эри, в Пенсильванию. – И, держась очень прямо, он вышел из бара.

Глядя ему вслед, Майкл не мог удержаться от улыбки. Все еще улыбаясь, он повернулся к Пегги.

– Солдаты, – начал было он, – доверяют свои тайны всякому…

Вдруг он заметил, что Пегги плачет. Она сидела выпрямившись на высокой табуретке, в своем красивом коричневом платье, и слезы медленно катились по ее щекам. Она не вытирала их.

– Пегги, – тихо произнес Майкл, с благодарностью заметив, что буфетчик, наклонившись на другом конце стойки, делает вид, что чем-то занят. «Вероятно, – подумал Майкл, касаясь рукой Пегги, – в эти дни буфетчики видят много слез и знают, как вести себя в таких случаях».

– Извини, – сказала Пегги, – я начала смеяться, а получилось вот что.

Тут подошел суетливый итальянец-метрдотель и, обращаясь к Майклу, сказал:

– Мистер Уайтэкр, стол для вас готов.

Майкл взял бокалы и направился вслед за Пегги и метрдотелем к столику у стены. Когда они уселись, Пегги уже перестала плакать, но оживление сошло с ее лица. Майкл никогда не видел ее такой.

Они молча приступили к еде. Майкл ждал, когда Пегги совсем успокоится. На нее это было совсем не похоже, он никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Он всегда думал о ней, как о девушке, которая ко всему, что бы с ней ни случилось, относится со спокойным стоицизмом. Она никогда ни на что не жаловалась, не устраивала бессмысленных сцен, как большинство представительниц женского пола, с которыми встречался Майкл, и поэтому теперь он не знал, как ее успокоить, как рассеять ее уныние. Он время от времени посматривал на нее, но она склонилась над тарелкой и не поднимала головы.

– Извини меня, – наконец проговорила она, когда они уже пили кофе. Голос ее звучал удивительно резко. – Извини меня, что я так вела себя. Я знаю, что должна быть веселой, бесцеремонной и расцеловать на прощание молодого бравого солдата: «Иди, дорогой, пусть тебе снесут голову, я буду ждать тебя с рюмкой коньяку в руке».

– Пегги, – пытался остановить ее Майкл, – перестань.

– Возьми мою перчатку и надевай ее на руку, – не унималась Пегги, – когда будешь в наряде на кухне.

– В чем дело, Пегги? – глупо спросил Майкл, хотя хорошо знал, в чем было дело.

– Дело в том, что я очень люблю войны, – отрезала Пегги, – без ума от войн. – Она засмеялась. – Было бы ужасно, если бы хоть кто-нибудь из моих знакомых не был убит на войне.

Майкл вздохнул, чувствуя себя утомленным и беспомощным, но он должен был признаться себе, что ему не хотелось бы видеть Пегги в числе тех патриотически настроенных женщин, которые с таким увлечением занялись войной, словно готовились к свадьбе.

– Чего ты хочешь, Пегги? – спросил он, думая о том, что неумолимая армия ждет его завтра утром в половине седьмого, а другие армии в разных частях света готовят ему смерть. – Чего ты хочешь от меня?

– Ничего, – ответила Пегги, – ты подарил мне два драгоценных года своей жизни. Чего еще могла бы желать девушка? А теперь отправляйся, и пусть тебя разорвет на части. Я повешу «Золотую звезду» [44] у входа в дамскую комнату в клубе «Сторк».

Подошел официант.

– Желаете еще чего-нибудь? – спросил он, улыбаясь с итальянской любезностью состоятельным влюбленным, которые заказывают дорогие завтраки.

– Мне коньяк, – ответил Майкл, – а тебе, Пегги?

– Спасибо, – сказала Пегги, – мне больше ничего не надо.

Официант отошел. «Если бы в двадцатом году он не сел на пароход в Неаполе, – подумал Майкл, – сегодня он был бы, вероятнее всего, в Ливии, а не на Пятьдесят шестой улице».

– Знаешь, что я собираюсь сделать сегодня? – резко спросила Пегги.

– Ну?

– Кое-куда пойти и выйти за кого-то замуж. – Она вызывающе и со злостью взглянула на него через небольшой, покрытый винными пятнами стол.

Девушка за соседним столиком, яркая блондинка в красном платье, говорила сиявшему улыбкой седовласому мужчине, с которым она завтракала:

– Вы должны как-нибудь представить меня своей жене, мистер Копаудер. Я уверена, что она чрезвычайно обаятельна.

– Ты слышал, что я сказала? – спросила Пегги.

– Слышал.

К столу подошел официант и поставил небольшой бокал.

– Осталось только три бутылки, – заметил он, – в эти дни невозможно достать коньяк.

Майкл взглянул на официанта. Ему почему-то не понравилось его смуглое, приторно-сладкое, тупое лицо.

– Держу пари, – сказал Майкл, – что в Риме это не составляет никаких трудностей.