Шрифт:
Молчат.
АНТОН. Ну чё?
ГРИШКА. Пошли чё… Или домой?
АНТОН. Пошли…
МИЛИЦИОНЕРША (стоит на крыльце, курит). Поняла, Леночка Михайловна… Да. Сто тридцать семь… Да… Спасибо тебе. С меня шоколадка. Да… Через час двадцать выйдем на остановку… (Смеется.) Иди ты в баню со своей баней. Я домой пойду. Поеду вернее… Ага. Еще чё посоветуешь?….. Ну ты озабоченная… (Ржет.) Дурында… О душе пора думать, а она… (Ржет.) А ты всё как мокрощелка…
Огромная Леночка Михайловна лет пятидесяти разговаривает на обочине дороги по телефону.
Сестры Капустины глядят на её удаляющийся силуэт через грязно-заледеневшее заднее стекло желтой маршрутной «Газели».
Силуэт иногда, то сгибается в хохоте пополам, то откидывается назад — Леночка Михайловна ржёт.
Вечереет.
Содрогающийся от хохота силуэт растворяется в сумраке.
Сестры Капустины переглядываются, смеются.
Антон и Гришка стоят у алтаря. Над головами у них короны. В руках свечи.
ГОЛОС БАТЮШКИ. Благослови, Бог наш. Всегда. Ныне. И присно. И во веки веков…
Бабочка сидит у Артема на руке. Он пальцем гладит ей крылья. Рисунок на них вздрагивает.
Гришка внимательно смотрит на свечу.
ГОЛОС БАТЮШКИ. Обручается раб Божий Антон рабе Божьей Ольге. Во имя Отца, Сына и Святаго Духа…
Сестры Капустины припали к окну, смотрят на дорогу.
Батюшка надевает кольцо на палец Гришке.
БАТЮШКА. Обручается раба Божья Ольга рабу Божьему Антону. Вот имя Отца, Сына и Святаго Духа…
Бабочка летит по комнате Артема.
ГОЛОС БАТЮШКИ. Господи Боже наш. Венчаю вас славой и честию. Господи Боже наш. Венчаю вас славой и честию. Господи Боже наш. Венчаю вас славой и честию…
В руке Антона гаснет свеча, он поджигает её о Гришкину.
Паренёк сбрасывает велосипед с плотины. Тот летит, ударяясь о покатую стену, переворачиваясь.
Паренек наблюдает за его полетом, радостно подпрыгивает.
Капустина и милиционерша в комнате. По телевизору идёт сериал. Милиционерша смотрит, ест шоколадку, отламывая плитки.
КАПУСТИНА. Сашка у меня когда умер, я тут и растерялась сразу. Сижу, выпью вечером и спится. А так маюсь, как зуб болит. Хожу-хожу, ничего делать не могу. А он же вахтено у меня работал, иногда думала, что на вахте, когда выпьешь. Так там, на вахте, где-то и остался — тело не нашли. Ходила к гадалке — нет в живых говорит, а похоронить нечего было. Потом, не заметила как, уже и компании зашастали, посуду уже не мою, девки голодные, грязь…
МИЛИЦИОНЕРША. Да знаю я всё. Мы ж у вас были много раз.
КАПУСТИНА. Вот. А потом, когда прав-то лишать пришли…
МИЛИЦИОНЕРША. Ну прав пока вас никто не лишал, допустим.
КАПУСТИНА. Ну вот тогда, когда… Я тогда-то и села, как говорится. Сижу, а во мне двое: друг с другом — спорют что ли. Одному выпить давай, другой — детей выручать думает как. Ну, первый и переспорил. Сходила за бутылкой так, что через неделю где-то только и забеспокоилась. Пошла в ихнюю комнату, а там две постельки серенькие, как мумии, скомканные. Я как заору и на улицу бежать — девок угробила, думала, что даже засохли они. А соседи сказали, что у вас. Пошла домой, а постельки потрогать боюсь. А потом как дам себе по носу кулаком до крови и к вам побежала…
МИЛИЦИОНЕРША. Вовремя побежали. Я вам не говорила, а там, между прочим, уже усыновители приглядывались. Суда бы дождались вот…
Капустина вдруг заревела.
МИЛИЦИОНЕРША. Это чё еще такое?
КАПУСТИНА. А они все перед глазами — лежат рядышком, ручки-ножки вытянули. Тоненькие обе. Головки маленькие, как луковки. А в тарелке палочки от яблок…
МИЛИЦИОНЕРША. Так. Всё. Щас приедут — и ручки, и ножки на месте. И толстенькие, поди.
За окном завыла собака.
МИЛИЦИОНЕРША. Вон и собаку растравили.
КАПУСТИНА (не вставая с места). Натка, фу.
МИЛИЦИОНЕРША. Ага, как же. Слышит она вас.
КАПУСТИНА. Вы смотрите, наверное, а мы вам мешаем…
МИЛИЦИОНЕРША. Кончилось уже.
Подходит к окну.
Собака воет, опустив морду в землю.