Шрифт:
Приехала Татьяна Львовна.
Сыновья пили с корреспондентами и беспокоились.
3 ноября Лев Николаевич в дневнике записал последние слова:
«Вот и план мой. Fais ce que doit, adv… [21] . И все на благо и другим и, главное, мне».
Уже определили врачи, что у Льва Николаевича воспаление легких.
Софья Андреевна специальным поездом приехала в Астапово, но ее не пускали к мужу; она жила в вагоне.
«Утро России» сообщило 3 ноября:
21
Делай, что должно, и пусть будет, что будет.
«Телеграф работает без передышки. Запросы идут министерства путей, управления дороги, калужского, рязанского, тамбовского, тульского губернаторов. Семья Толстого забрасывается телеграммами всех концов России, мира».
Здоровье Толстого все ухудшалось. Он не спал, но впадал в забытье, бредил. Сознание было ясное.
В ночь на 4 ноября Лев Николаевич привстал на кровати и громким голосом сказал:
— Маша! Маша!
Это была его любимая дочь, умершая в 1906 году.
4 ноября жандармский унтер-офицер Филиппов сообщил телеграммой по начальству: «5 утром прибыть в Астапово с оружием и патронами».
Тамбовский губернатор Н. П. Муратов телеграфировал рязанскому губернатору: «Если нужна помощь поддержки порядка, то городовых, стражников могут выслать из Лебедяни, Козлова».
В Астапово секретно приехал исполняющий должность вице-директора департамента полиции Н. П. Харламов.
Ждали беспорядков. И вообще начальству надо же что-нибудь делать. Смерти начальство предотвратить не может, а полицию выслать всегда полезно.
Сергей Львович вспоминает вечер 6-го числа.
«Отец метался, громко и глубоко стонал, старался привстать на постели… Не помню, когда именно он сказал: «Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал. Оставьте меня в покое». Тяжелое, даже, скажу, ужасное впечатление на меня произвели его слова, которые он сказал громко, убежденным голосом, приподнявшись на кровати: «Удирать, надо удирать».
Софью Андреевну допустили к мужу очень поздно. Лев Николаевич задыхался. Ему давали кислород. Хотели впрыснуть морфий, он сказал:
— Не надо.
Ему впрыснули камфару.
Он призвал Сергея, шептал ему что-то. Сын разобрал следующие слова:
— Истина… люблю много… все они…
Изменилось дыхание: стало похоже на звук пилы.
Засыпая, Лев Николаевич говорил:
— Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал. Оставьте меня в покое.
Ему давали пить. Он даже брал стакан в руки и пил.
Пульса уже не было. Произошла остановка дыхания. Доктор Усов сказал:
— Первая остановка.
Потом:
— Вторая остановка…
Агонии не было.
Лев Николаевич умер 7 ноября (20 ноября по н. ст.) в 6 часов 5 минут утра.
ОБРАТНО В ЯСНУЮ ПОЛЯНУ
Душан Петрович Маковицкий закрыл Толстому глаза. В Астапово тогда явился тульский архиерей Парфений; доложил жандармскому ротмистру Савицкому, что прибыл-де он по личному желанию государя императора и командировке Святейшего синода, чтоб узнать, не было ли во время пребывания Толстого в Астапове какого-нибудь обстоятельства, указывающего на желание покойного графа Толстого раскаяться в своих заблуждениях, или не было ли, по крайней мере, каких-нибудь намеков на то, что граф Толстой был не против погребения его по православному обряду.
Того же 7 ноября пошло донесение к товарищу министра внутренних дел, что миссия преосвященного Парфения успеха не имела: никто из членов семьи не нашел возможным удостоверить, что умерший выражал желание примириться с церковью.
Парфений расспрашивал и Андрея Львовича.
Тот сказал, что он сам человек православный и был бы счастлив, если бы отец раскаялся, но никаких оснований сказать, что Лев Николаевич перед смертью свои убеждения изменил, — нет.
Напечатано было, однако, в черносотенной газете «Колокол» письмо «отца Эраста» из Шамордина, будто бы Лев Николаевич собирался затвориться в монастырской келье и готовиться к смерти.
По этому случаю в Шамордино приехал корреспондент «Нового времени» А. Ксюнин. Он беседовал с сестрой Толстого и другими монахинями. Оказалось, что «отец Эраст» сам не старец и не монах и в скиту не живет. Слов Толстого не слышал, а письмо, которое напечатано в «Колоколе», он писал по слухам.
О том, чего искал Толстой, уйдя из Ясной Поляны, спрашивал Марью Николаевну тогда же из Парижа Шарль Соломон. Она ответила ему 16 января 1911 года:
«Вы хотели бы знать, что мой брат искал в Оптиной пустыни? Старца-духовника или мудрого человека, живущего в уединении с богом и со своей совестью, который понял бы его и мог бы несколько облегчить его большое горе? Я думаю, что он не искал ни того, ни другого. Горе его было слишком сложно; он просто хотел успокоиться и пожить в тихой духовной обстановке…Я не думаю, что он хотел бы вернуться к православию…»