Лена. Брешешь ведь все!

Катя. Ленка… Ленка! Не передать, как сошла, как доехала до дома! Папа как раз собирался в Москву ко мне, представляешь! Смотрю: он пакуется. Покормил блудную дочь, постелил мне девичью мою оттоманку…

Молчание.

Лена. Да ладно! Кончай ты!

Катя. Ну подушку мне под голову дал — столько слез я на ней девичьих пролила…

Молчание.

Лена. Да я тебе сказала: не надрывай…

Катя. Нахлынуло, знаешь как, сама понимаешь. Зубы стиснула, накрылась с головой… ну и пришел тут последний сон Веры Павловны. Будто сижу я, Лен, на той же самой оттоманке — ну присели мы как бы на дорожку. Ну, отец, мама еще живая. Проверила я билет, заграничный паспорт — все в порядке. Ну, надо вставать, идти. Чувствую, что-то не то, знаешь, в интерьере: лето, жара, а окна закрыты и форточки, как припаянные все. Иду к двери, но уж чувствую: не откроется она. Глянула на часы — а до поезда минуты три, а езды до вокзала полчаса, ну как минимум! И ни матери, ни отца в комнате нет. И вот… вот уж я одна сижу, понимаешь, в комнате…

Лена. Точно — один к одному!

Катя. Проснулась, Лен, лежу, потная вся, как улитка, мокрая, под одеялом. Ночь, какая-то собака воет. Глянула в окно: темень… И такой меня ужас обуял, что я никогда уж отсюда не выберусь. Понимаешь, никогда! И вот, когда мы вышли утром с отцом — он меня в Москву повез провожать, — вот в поезде мне все чудится: вот-вот ко мне подойдут! Представляешь? Я в Шереметьеве, вот веришь — я чуть не умерла, чуть у меня сердце не остановилось, понимаешь? И вот, как он берет мой паспорт, как смотрит на меня этот солдатик прыщавый, понимаешь, смотрит в упор… Я думаю: ну, ну скажи мне что-нибудь, ну убивай меня… Веришь, как я границу прошла… Лен, никому, никогда, а вот тебе как лучшей подруге я могу сказать: я сразу пошла в туалет трусы менять, я обоссалась…

Молчание.

Клава. А вот я дни считаю, часы, минуты. Завтра вот утром в Рим, оттуда — домой. Я уж не знаю, скорей бы уж, Господи, назад, домой скорее!

Катя. Ну и что? Ну вот приедешь ты, ну и что? И дальше что?

Клава. Я расскажу о впечатлениях мужу.

Катя. У тебя и муж есть?

Клава. Ну а как же! У меня две дочки. Представляешь, как они там ждут, какие там надежды разворачивают! Ха… Вот гляди: каждая написала, о чем мечтает. А младшая написала: привези что-нибудь необычное. А у вас, вы говорите, матери, отцы старые. Как же вы можете здесь? Что они вам такого плохого сделали? Выкормили, выучили — вы ж теперь гуляете по свету! Я бы на вашем месте с таким презрением о Родине не говорила. Мама у тебя ведь русская, Катя, не какая-нибудь — русская.

Катя. Ладно, Клавка, не тяни душу. Старшей твой сколько?

Клава. Пятнадцать.

Катя. Ладно, зайдем в мою «Лагуну» — дам я тебе куртку для дочери.

Клава. Давай, Лен, давай возвращайся к нам. Ну что у тебя здесь за жизнь будет, ну посмотри! Они ведь на тебя плюнуть даже слюну пожалеют, если говорить-то начистоту. А вот смотри, я здесь представляю страну на всемирном конгрессе, как равная среди всех женщина. С нами встречаются «блистательные», какие угодно, а ты?

Катя. Клава, молчи, не тревожь душу. Нельзя нам назад, понимаешь, ну нельзя! Там Иосиф Джугашвили и его братья, понимаешь? Спой лучше, Клавка, когда ты поешь, ты больше на человека похожа.

Клава. А тебя уже и песня не спасет.

Катя. Ладно-ладно, давай!

Клава. Ну чего я одна буду? Подтягивайте. Я всё северные знаю, а вы харьковские — южанки. Давайте про «девчонку»?

Лена. Кого-нибудь зарезали у нее?

Клава. Это веселая, строевая. (Поет.)

Надо было вас с восемнадцати лет в армию брать — вы бы тут подолы не задирали! Раз! Раз! В ногу пошли! В ногу!

С хохотом строем направляются к двери.

Входят Рубцоваи Потаповский.

Нина Михайловна, поем хором — идем строем.

Рубцова. Куда ты направилась?

Клава. Продолжаем в том же духе пропагандировать советскую строевую песню.

Рубцова. Останься здесь!

Клава. Нина Михайловна, и днем уже и ночью ты не отпускаешь! Дай хоть продохнуть! Что я такого нарушу, если с русскими пойду по Венеции с песней? Пусть советские песни тоже зазвучат.