– И что?

– Пока он даже на работу ходит, но поговаривают, спета его песенка! Вернетесь тогда к нам?

– Не думаю, Света, этот выкрутится, – сказал он холодно.

– Он только за счет прокурора и держался, теперь точно его закроют. Возвращайтесь, мы же вас все любим, – она игриво закатила глазки.

– Ты на базар?

– Конечно!

– Ну так и беги, а то всё раскупят.

– Ага, я побегу! – Она мотнула головой и побежала вверх по лестнице не оборачиваясь.

Про Нину словом не обмолвилась, подумал Мальцов. Спустился с лестницы, перешел площадь. Дом стоял, как корабль в сухом доке, выпирая из высокого берега: гранитный фундамент – ватерлиния, желтые стены – корпус, в больших черные окнах отражалась белая полоса замерзшей реки, испещренная черными точками собачьих следов.

Он не стал заходить в камералку к Димке, поднялся на второй этаж, позвонил в дверь. Нина открыла сразу, она была в теплом халате, в вязаной кофте, живот выпирал из халата громадным арбузом.

– Привет, как дела? Димка сказал, ты хотела меня видеть?

Он неприлично долго смотрел на огромный живот, потом так же долго, изучающе оглядел ее всю, как осматривают статую в музее, отметил, что Нина изменилась, утратила свою привлекательность и уже не походила на задорного мальчишку. Та же короткая стрижка, выпирающие плечи, длинные пальцы, впившиеся в подол кофты, но лицо бледное, как побелка, губы стянуло в ниточку. Мальцов почувствовал ее напряжение, и оно тут же передалось ему.

– Ты хотела меня видеть, я приехал. Всё идет по плану, как ты?

Вежливый, сухой ответ, никаких эмоций на лице, тон деланно-равнодушный.

– Приехал на базар, наряжал елку, старые лампочки не годятся – перегорели.

– Купил?

– Конечно.

Он вдруг заметил, что дверь в кухню, обычно открытая, сейчас была притворена. Прислушался, но ничего подозрительного на кухне не расслышал.

– Пойдем, тебе надо расписаться в зарплатных ведомостях. – Раздеться не предложила. Мальцов бросил взгляд на вешалку – куртки Калюжного на ней не было. Не снимая ботинок, прошел в большую комнату. На отцовском еще письменном столе лежали три ведомости. Показала, где ставить подпись. Он подмахнул не глядя.

– Пять тысяч – зарплата, – Нина протянула ему новую купюру, Мальцов взял, сунул в карман. – Тебе причитается пятнадцать, но десять я взяла на врачей и роды, ты не возражаешь?

– Конечно. Хочешь, возьми всё? – предложил он.

– Не надо, нам хватит, – она ответила слишком резко и, чтобы смягчить свой тон, похлопала себя по животу, намекая на будущего ребенка. Уголки ее губ чуть дрогнули. Это была даже не улыбка, а лишь намек на нее. Почему-то именно это его задело, показалось издевкой, он не выдержал, спросил, уже не в силах скрывать обиду, руки как-то сами сжались в кулаки:

– Нина, а ребенок-то мой?

– Ты сомневаешься? – Зрачки сразу сузились, глаза впились в него, как две иголки.

– Я – нет, твоя маманя сомневается.

– Это наше с тобой дело, ты ее больше слушай.

– Я и не слушаю, но какого хрена…

Она резко его оборвала, сказала холодно и деловито:

– Подпиши здесь, документы на развод, твое присутствие не потребуется.

Ноги предательски задрожали, он разжал кулаки, судорожно сцепил пальцы и кое-как унял дрожь.

– Когда суд? – спросил скорее чтобы отвлечь внимание от побелевших костяшек пальцев, но она заметила, и опять губы ее мстительно дрогнули.

– Сразу после Нового года, надо успеть перед родами.

– Круто.

– Я старалась…

И тут понял наконец: то, что он принял за мстительную улыбку, есть сидящий в ней страх, уловил повисшую в воздухе обреченность, скрываемую за резкостью и напускным холодом, и ему сразу же захотелось сказать ей что-то хорошее и обнадеживающее, лишь бы исчезло это незнакомое прежде выражение на ее лице-маске.

– Мальчик или девочка, ты делала УЗИ? Я его, конечно, признаю, Нина. Пойми…

– Не делала и не хочу. Ребенок родится, можешь не переживать, – в голосе проскользнули язвительные нотки.

– Дело в том, что я переживаю, понимаешь? Я же не чужой.

– После всего, что ты наделал? Иван, жить вместе мы не можем и не станем, – теперь она уже его обвиняла.

– Что я такого сделал?

– Хватит, Иван, объяснять бесполезно, прими просто как есть. На наших рабочих отношениях это никак не должно отразиться.

– Где расписаться?

Она показала, он опять поставил подпись.

– Говорят, на Маничкина завели дело?

– Знаешь уже? Да, завели, копают, может, и докопаются.

– Что будешь делать, если его снимут?

– Рожать, Иван, это сейчас самое важное. ОАО работает, отчет мы сдадим, получим новый открытый лист, заявки на следующий год есть, будут и еще. Быть хозяином себе самому лучше, а там посмотрим.

– Тебе видней. Или теперь вам видней? – спросил, намекая на Калюжного.

Но она сделала вид, что не услышала. Собрала документы, сложила в файл с кнопочкой, закрыла его со щелчком, поставила на полку, сделала шаг к нему, тесня к двери.

– Кстати, ты в курсе, мне жить теперь негде.