Шрифт:
– Зачем терпеть грубость?
– У настоящих мужиков грубость, она от упрямства, этих нипочем не свернуть, а что в сериалах показывают – сказки, таких мужиков на свете не бывает.
– Значит, счастья нет?
– Бывает иногда. Счастье… это слово такое. Есть счастье – значит, есть и несчастье. Всегда рядом.
– А что значит следовать за сердцем, Лена?
– Не объяснить словами, просто всё это внутри, сам чувствуешь, где оступился, разве не так?
– Так, так. Ты, Лена, в Бога веруешь?
– Верую, как нам положено. Есть там кто-то грозный. Дедушку твоего помню, как меня наставлял, он добрый был человек, таких больше я не встречала. Новый поп молодой всё больше стращает. А я не знаю ничего. Мне и без его слов страшно… Снег вот пошел…
– Вижу.
– Завтра надо капусту тюкать. Поможешь?
– Конечно, вдвоем веселее.
– Иван Сергеевич, – она странно замолчала, словно вдруг подавилась словами. Он удивился: Лена никогда не называла его по отчеству. – Ты хоронить меня приедешь?
– Брось, что вдруг? Смерти боишься?
– Смерти не боюсь. Земли холодной боюсь. Вот страхи-то там иль нет ничего?
– В земле не страшно, в земле уже никак.
– Вот это и страшно.
Подошел, ласково провел рукой по ее платку, смахивая застрявшие в шерсти снежинки. Рука застыла, он засунул ее под плащ, греться.
– Зима пришла, птюшки полетели, – она робко улыбнулась.
– Что ты, Лена?
– Не знаю, взгрустнулось, прости меня.
– Иди спать.
– Ага.
Они постояли еще с минутку, смотрели друг другу в глаза, молчали. Лена повернулась и ушла к себе.
– Спокойной ночи, – донеслось из темноты.
– Спокойной ночи, – ответил он и пошел к себе.
8
За ночь подморозило; когда он чуть свет вышел на огород, капустные кочаны облачились в снежные шапки. Ветра не было. Встающее солнце затерялось в тяжелых тучах, тонкая пудра первого снега освещала округу больше, чем невидимый глазом ультрафиолет. Лена проснулась еще раньше, из двух труб на крыше высоко в небо уходили столбы белого дыма – две ноги в безразмерных парусиновых шароварах. На ее огороде стояли низкие козлы с тяжелым деревянным корытом, к ним прислонилась полукруглая сечка для капусты на длинном, отполированном руками деревянном черенке.
Пока Мальцов разминал пояс, крутил плечами и приседал, появилась и соседка. Вчерашнее печальное настроение как рукой сняло. Она сполоснула кипятком деревянную бадью, притащила несколько сахарных мешков под кочаны. От бадьи и красных Лениных рук шел густой пар.
– Погоди, Лена, дай чаю попью, я зайду за тобой.
– Пей на здоровье. Я начну, подойдешь.
Ей не терпелось приступить к работе. Взяла с лавочки длинный нож, поводила им по кирпичине и вдруг воткнула лезвием в заборную штакетину: что-то вдалеке, за лесом, привлекло ее внимание.
– Что там?
Но уже и сам увидел: над лесом поднимались густые клубы черного дыма.
– Беды край!
– Думаешь, дом?
– Смотри, как тянет, не костер, точно.
– Может, покрышки жгут?
– Беда, Иван, дом горит. Бежать надо.
– Там своих людей полно, не успеем.
– Надо отливать соседние, этот уже не спасти, каждые руки пригодятся. – Лена сказала, как припечатала, и сразу засобиралась. Замотала платок, запахнула ватник. – Пойду сапоги надену.
– Погоди, тогда и я пойду.
Он быстро оделся, схватил кусок хлеба с сыром, отхлебнул кипяченой воды, дожевывал на ходу.
Шли лесом, Мальцов подлаживался под Ленины шаги, она старалась как могла, но скоро запыхалась и встала.
– Страшнее пожара ничего в деревне нет, я это не раз видела. Иди, поспешай вперед, я догоню.
Однако он подождал, дал ей продышаться. Снова зашагали, сапоги разбрасывали брызги из свинцовых луж, капли падали на тонкий покров снега и прожигали его, оставляя отвратительные черные дыры. Ноги в резине быстро застыли. Шли молча, Мальцов всю дорогу дышал на костяшки пальцев, досадуя, что забыл захватить перчатки.
Сгорел дом Вовочки. Он занялся под утро, часов в пять, когда все еще спали. Пожарная машина из Спасского приехала на полчаса раньше их с Леной, когда отливать дом было уже бессмысленно, крыша рухнула на глазах у пожарников.
Спасать следовало соседний дом. В нем жил Валерик. Пожарники получили от него авансом три бутылки пойла, наскоро похмелились, растянули рукав и принялись лить воду на стены и крышу, чтобы не занялись от жара и носящихся в воздухе искр. К пожару сбежалась вся деревня. Снег вокруг горящего дома истоптали, в жирной глине ноги скользили и разъезжались, Мальцов чуть не упал и поспешил отойти подальше, к сбившимся в группку женщинам. Они стояли напуганные, повернувшись вполоборота к полыхающему остову, и скорбно молчали, чуть опустив головы, как жены-мироносицы у Гроба Господня; в расширенных зрачках плясали отблески огня. Пламя лизало стены, внутри горящего дома что-то лопалось и трещало. Затем с грохотом обвалилась последняя потолочная балка, державшаяся невесть на чем, потянула за собой остатки кровли, и разом вспыхнула старая дранка, в небо взлетели языки пламени, над которыми разлетелись в небе целые снопы алых брызг. Бабы заголосили, но кто-то шикнул на них басом, и они разом замолчали, некоторые принялись обниматься от испуга. Вовочку нигде не было видно, шептались, что из пожара он выбраться не успел.