И тут все перекрыл Голос. Судя по всему, его обуревал гнев:

– Наслаждайся моментом! Наслаждайся – больше таких радостей тебе не знавать!

И он запел у меня в голове – громко и гнусаво затянул отвратительный и непристойный латинский гимн, который мне уже доводилось не раз слышать раньше.

Я не разбирал ни слова из того, что говорил мне Виктор. Как ни пытался я отключиться от Голоса, он неумолимо распевал этот гнусный гимн. Роуз стояла за спиной у Виктора. Видно было, как ей страшно. Виктор повернулся и обнял ее.

Я увидел, что совсем рядом стоит Мекаре: белее мела, рыжие спутанные волосы сияют в свете садовых фонариков, платье измято и порвано, ноги босы. Роуз тоже заметила ее. Мекаре сопровождали Джесси с Дэвидом, вид у нее был слегка ошарашенный, но вполне кроткий.

Дэвид и Джесси повели ее к заднему крыльцу, однако стоило ей завидеть Виктора, как она во все глаза уставилась на него и замедлила шаг, хоть и продолжала покорно идти. Но потом увидела еще и меня – и замерла на месте.

В голове у нее снова вспыхнула яркая картинка – тот самый образ, что описывал Бенедикт (он, кстати, тоже как раз появился в саду вместе с Сетом). Картинка, на которой Маарет и Мекаре вместе сидели в каком-то тихом и мирном месте. Я видел их со всей отчетливостью. Голос продолжал нести что ни попадя. Сестры – юные, ясноглазые – сидели вдвоем среди зелени, в лучах солнца. На миг обе они, давным-давно умершие дочери иной весны, посмотрели на меня, а потом все исчезло.

– Ты видел, Голос? – спросил я. – Видел это место?

– О да, я видел, я вижу, ровно так же, как и ты, потому что ты это видишь, о да, я вижу, и я знал это место, я был там в обличье духа! И что с того?

Голос продолжал выкрикивать проклятия и ругательства на всевозможных древних наречиях, давным-давно утративших смысл и значимость.

– Склеп! – простонал он. – Могила!

Мекаре – склеп, могила – вошла в дом. Несчастный плачущий Бенедикт следовал за ней по пятам, даже не посмотрев в нашу сторону. Такой покорный, такой смиренный, прелестный, как и его создатель, весь заплаканный, с покрасневшими глазами. Манера держаться у него по-современному будничная, небрежная, ни тени значительной важности, свойственной древним вампирам. Посмотришь и подумаешь – обычный студент, мальчишка.

Сет остановился.

– Что будешь с ним делать? С ними обоими?

– Это ты меня спрашиваешь? – раздраженно поинтересовался я. – А может, на совете решим? – Голос так бушевал у меня в голове, что я сам себя с трудом слышал. – Я поклялся лишь вернуть Рошаманду отрубленные части – но что потом?

– Убить обоих! – вмешался Голос. – Они подвели меня. Убейте их – и как можно мучительней!

– Ясно же, что все остальные примут твое решение, – заметил Сет. – Теперь ты наш вождь. Зачем ждать совета? Скажи свое слово.

– Ну, меня еще не помазали на царство, – возразил я. – А если б уже и помазали, все равно я бы созвал совет прежде, чем обрекать кого-либо смерти. Не трогайте их пока.

Голос взвыл.

Пока я беседовал с Сетом, Виктор стоял рядом, глядя на меня с таким видом, будто малейший оттенок, малейшая деталь моего тона или выражения лица глубоко интересны ему, занимают его, завораживают, околдовывают.

– Как скажешь, – пожал плечами Сет. – Но сомневаюсь, что кто-либо осудит тебя, если ты казнишь их обоих.

Казнишь. Слово-то какое.

– Очень печально, коли так, – промолвил я. – И так не будет.

Вот, значит, какова концепция монархии, да? Абсолютная тирания. Приятно знать.

Если Сет и прочел мои мысли, то никак этого не выказал. Лишь кивнул.

Они с Бенедиктом вошли в дом.

Мы проговорили в библиотеке несколько часов кряду. Сперва я боялся, что Голос непрестанной болтовней и воплями не позволит нам – но я ошибался.

Библиотека, одна из нескольких библиотек этого трехчастного дома, оказалась милой и славной: никакого новаторства, сплошной проверенный временем европейский стиль, неизменно греющий мое сердце. Все стены до самого потолка заставлены книгами. Знаменитые названия – тут тебе и великие романы с пьесами, и классическая история, и гении современной прозы. И расписной потолок – произведение искусства, изукрашенные карнизы, великолепный центральный узор, средних размеров люстра с хрустальными подвесками, разбрасывающими по комнате теплые блики. Фрески итальянской работы чуть поблекли со временем, потемнели от легкого налета дыма и сажи, но мне так нравилось, куда больше вульгарной яркости новодела.

В углу, как водится, стоял письменный стол. Компьютеры с плоскими экранами, все такое. И, конечно, неизбежные огромные кожаные кресла, расставленные перед старинным камином из серого мрамора. Две склоненные фигуры в греческом стиле – нагие атлеты с горой мускулов – поддерживали каминную полку. А зеркало – как же без зеркала! От каминной полки до потолка: широченное и высоченное, в золотой рамке с массой розочек по самому верху. Примерно такие же комнаты и камины я и сам всегда заказывал.