Через каких-нибудь полвека после описанных событий на памятник зазнайства Палланта наткнулся славный в ту пору аристократ и политик, а вместе с тем превосходный писатель, Плиний Младший.

Однажды его несли в лектике — так странствовала вся знать — по дороге из Рима в ближайшее местечко Тибур. В этой прелестной, расположенной у подножия гор местности у Плиния имелась великолепная вилла, одна из многих. Начиная от самых границ Рима по обе стороны дороги возвышались рядами роскошные надгробия. Так же, впрочем, обстояло дело и на всех других, тянущихся из города дорогах, ибо в те времена не возводились отдельные кладбища. Те, что уже завершили свой жизненный путь, сопутствовали спешащим куда-то странникам. Гробницы были богатые, из камня и мрамора, украшенные резьбой и живописью, иногда окруженные живой изгородью. Надписи на могильных плитах подробно сообщали, кто почиет внутри и чего он достиг в жизни, там можно было также прочесть выражение скорби ближних, наставления нравственного порядка, исходящие как бы из уст умершего, даже шутки. О месте своего вечного покоя каждый римлянин заранее и крайне тщательно заботился. Если у него не было фамильного склепа, строил его еще при жизни или поручал это в завещании наследникам. Люди бедные, особенно рабы, которые не могли обзавестись собственной могилой, вступали в специальные товарищества, коллегии: мелкие взносы обеспечивали членам похороны и место в братской могиле. Зато скоробогаты, а особенно вольноотпущенники, тщились великолепием своих могильных сооружений поразить потомков. Эта кичливость нуворишей даже после смерти являлась предметом насмешек тогдашних сатириков. Плиний, поглядывая на роскошные памятники усопших знаменитостей, не мог не вспомнить одну сцену из потешного романа полувековой давности, то есть времен Палланта. Автором романа был Петроний. Итак, один из представленных там героев, вольноотпущенник, миллионер Трималхион, спрашивал своего приятеля Габинну: «Что скажешь, друг сердечный? Ведь ты воздвигнешь надо мной памятник, как я тебе заказал? Я очень прошу тебя, изобрази у ног моей статуи собачку мою, венки, сосуды с благовониями и все бои Петраита, чтобы я, по милости твоей, еще и после смерти пожил. Вообще же памятник будет по фасаду сто метров, а по бокам — двести. Я хочу, чтобы вокруг праха моего были всякого рода плодовые деревья, а также обширные виноградники. Ибо большая ошибка украшать дома при жизни, а о тех домах, где нам дольше жить, не заботиться. А поэтому прежде всего желаю, чтобы в завещании было помечено: „Этот монумент наследованию не подлежит“. Впрочем, это уже не мое дело предусмотреть в завещании, чтобы я после смерти не претерпел обиды. Поставлю кого-нибудь из вольноотпущенников моим стражем у гробницы, чтобы к моему памятнику народ по нужде не бегал. Прошу тебя также вырезать на фронтоне мавзолея корабли, на всех парусах идущие, а я будто в тоге-претексте [3] на трибуне восседаю с пятью золотыми кольцами на руках и из кошелька рассыпаю в народ деньги. Ибо, как тебе известно, я устроил общественную трапезу по два денария на человека. Хорошо бы, если ты находишь возможным, изобразить и самую трапезу и все гражданство, как оно ест и пьет в свое удовольствие. По правую руку помести статую моей Фортунаты с голубкою, и пусть она на цепочке собачку держит. Мальчишечку моего также, а главное — побольше винных амфор, хорошо запечатанных, чтобы вино не вытекало. Конечно, изобрази и урну разбитую, и отрока над ней рыдающего. В середине — часы, так, чтобы каждый, кто пожелает узнать, который час, волей-неволей прочел мое имя. Что касается надписи, то вот послушай внимательно и скажи, достаточно ли она хороша, по твоему мнению:

Высмеивая спесь выскочки Трималхиона, метил ли Петроний в Палланта, которого лично знал как современник и придворный? Вполне вероятно. Во всяком случае, эпитафия на могиле императорского вольноотпущенника была не менее помпезной, чем та, какую запроектировал себе Трималхион. Эту эпитафию обнаружил Плиний, когда по пути в Тибур скуки ради принялся разглядывать могилы. Неожиданно еще перед первым верстовым столбом он приказал своим людям остановиться. Внимательно прочитав, даже велел переписать надпись, которая извещала, что здесь покоится прах Марка Антония Палланта, a rationibus Клавдия, перечислялись также его заслуги и добродетели. Такое представление умершего на могильных плитах служило правилом, и не это привлекло внимание Плиния. Его поразила последняя фраза, достойная тщеславия Трималхиона: „Ему сенат за верность и почтение к патронам постановил дать преторские знаки и пятнадцать миллионов сестерциев, каковою честью он остался доволен“» [5] .

Упоминание об этом удивительном сенатском решении крайне заинтриговало Плиния. Он постарался разыскать его в государственном архиве. Но достаточно было ему ознакомиться с полным текстом документа, как он возмутился. Стоит привести отрывки из его письма, которое он сразу после этого написал одному из своих друзей: «Оно было так пышно и велеречиво, что эта горделивая надпись показалась скромной… Считать людей, принявших такое постановление, шутниками или страдальцами? Я назвал бы их шутниками, если бы сенату приличествовала шутливость; назвал бы страдальцами, но никакое страдание не может вынудить к такому поступку. Итак, это искательство и желание выдвинуться?

Но кто настолько безумен, чтобы хотеть путем своего, путем общественного позора продвинуться в том государстве, где привилегией блистательного магистра было право первым восхвалять Палланта? Я не говорю о том, что Палланту, рабу, предлагаются преторские знаки: они предлагаются рабами; не говорю о том, что постановляют не только уговорить, но даже заставить его носить золотые кольца [6] : несовместимо ведь с достоинством сената, чтобы бывший претор носил железные кольца. Все это пустяки, на которые не стоит обращать внимания, а вот что стоит вспомнить: ради Палланта сенат (и здание после этого не было освящено?) благодарит государя за то, что он сам сопроводил упоминание о нем почетнейшим образом и дал сенату возможность засвидетельствовать свое к нему благоволение. Что может быть для сената прекраснее, чем обнаружить свою благодарность Палланту?.. Дальше говорится о том, что сенату угодно было принять решение выдать ему из казны пятнадцать миллионов сестерциев, и чем недоступнее душа Палланта для алчности, тем настоятельнее просить отца отечества побудить Палланта уступить сенату. Только этого и недоставало, чтобы с Паллантом велись переговоры от имени государственной власти, чтобы Палланта упрашивали уступить сенату, чтобы сам государь был приглашен выступить против этого горделивого бескорыстия: только бы Паллант не презрел пятнадцать миллионов! Он их презрел, потому что отвергнуть такую сумму, публично предложенную, было большей дерзостью, нежели в том, чтобы ее принять! Сенат, однако, превознес этот поступок, правда, высказав сожаление в следующих словах: „Так как наилучший государь и отец отечества, по просьбе Палланта, пожелал опустить ту часть постановления, где говорится о выдаче Палланту из казны пятнадцати миллионов сестерциев, то сенат заявляет, хотя он охотно определил Палланту за его заслуги наряду с прочими почестями и эту сумму за верность и усердие, тем не менее он повинуется воле своего государя, противиться которой в чем бы то ни было считает недозволенным“. Представь себе Палланта, налагающего запрет на сенатское постановление, умеряющего свои почести и отказывающегося от пятнадцати миллионов как от чего-то чрезмерного, тогда как преторские знаки он принял, словно это нечто меньшее» [7] . Таково свидетельство Плиния. Что же это за особая заслуга Палланта, ради которой сенат принял это памятное постановление? Итак, вольноотпущенник представил проект Нового закона:

Свободная женщина, вступив в связь с рабом, совершает преступление и должна быть наказана. Если это произошло без ведома хозяина раба, виновница становится рабыней, а если с разрешения, ее следует считать вольноотпущенницей. Это распространяется и на детей, рожденных в подобном браке.

Проект Палланта сенат одобрил, он приобрел законодательную силу как специальное постановление, очень подробное, предусматривающее различные случаи, какие только могут случиться в жизни. А именно: дочь свободного человека живет с рабом с разрешения своего отца, но вопреки воле хозяина раба — или наоборот, без отцовского соизволения, но с ведома хозяина раба; женщина вступает в связь с рабом своего сына; у раба, с которым живет свободная женщина, несколько хозяев…

Несравненно чаще, разумеется, возникала противоположная ситуация: свободный мужчина жил с рабыней. Это, однако, считалось совершенно нормальным явлением и никак не подрывало социальной и правовой позиции такого человека. Более того, повсеместно считалось, что лучше обзавестись рабыней, нежели соблазнять девушек и замужних женщин либо связывать себя брачными узами. В худшем случае хозяин рабыни мог обвинить ее любовника в том, что тот пользуется чужой частной собственностью; он мог также счесть своей собственностью ребенка, появившегося от этой связи.

Не следует думать, что решения, инициатором которых был Паллант, свидетельствовали об ухудшении участи рабов. Совсем наоборот. Как раз в тот период закон начал защищать их права. Для этого имелись свои причины. Крупные захватнические войны уже не велись, приток рабов сократился, цены на них пошли вверх. В 19 году принят был закон, который несколько ограничивал своевольное обращение с жизнью рабов; с тех пор отправлять их на борьбу с дикими животными на арене господин мог только с согласия соответствующей канцелярии. Закон 20 года оговаривал, что рабы, подозреваемые в совершении преступления, подлежат той же судебной процедуре, что и свободные люди. Эти законы были приняты еще в царствование Тиберия. Клавдий же объявил, что больной или увечный раб, брошенный своим господином, получает свободу; а если хозяин убьет такого раба, то будет привлечен к ответственности как преступник.