Осталось сто метров до берега. Я стоял во весь рост, для устойчивости упёршись левым плечом в форштевень, вернее, в шею грифона, и молил моего куратора-покровителя, Господа Бога, чтобы бандиты не начали первыми, иначе придётся мне поплясать неслабо. Один из верховых, под седлом которого перебирал стройными ногами красивый вороной "испанец" с белой звёздочкой на лбу, точь-в-точь, как у моего первого Алмаза, было уже поднял лук, но старший что-то сказал, и тот опустил и засмеялся. Следом ржать стали все лохматые. Вот и хорошо!

Пятьдесят метров. Мои нынешние оппоненты подтянулись к пятачку, куда должен выскочить корабль, громко переговаривались, смеялись и размахивали оружием. Настраивая себя на бой, стал считать, что передо мной просто мишени, просто мишени!

Тридцать метров, глаза бандитов вижу отчётливо, пора! Правой рукой, в которой держал револьвер, откинул капюшон, зацепил забрало шлема и потянул вниз, левой рукой расстегнул фибулу, дёрнул завязку плаща и он свалился на палубу. Затем немедленно направил ствол на верховых лучников и нажал спусковой крючок. На месте глаза самого дальнего седока образовалась пустота, а из его затылка порхнуло кровавым облачком.

Длинный ствол непривычно подбрасывало вверх, поэтому, скоростной стрельбы не получилось, но по три точных выстрела за две секунды, всё же, смог исполнить. Вначале поражал задних, и пять выстрелов произвёл, словно в тире по неподвижным мишеням. Шестым выстрелом собирался уложить главаря, так как тот уже вскидывал лук, но вдруг на линии огня мелькнула лошадиная голова со звёздочкой, и моя рука дрогнула. Вот что значит укоренившаяся спортивная привычка: включил в мозги, что нужно поразить мишени, а мишени - это глаза бандита, и всё тут. Кроме того, убей я вороного "испанца", потом бы локти себе кусал, почему-то мне этого жеребца было в десять раз жальче, чем его седока, которого я и убил шестым, изменив приоритет цели. В результате своего ещё не искоренённого гуманизма получил сильный удар стрелой в левую часть кирасы.

Калёную оружейную сталь, легированную хромом и марганцем никакое нынешнее оружие пробить не в состоянии, зато толчок получился неслабый, на заднице оказался сразу. В это время киль зашуршал по песку, корабль вздрогнул и стал резко тормозить; теперь меня опрокинуло в другую сторону - шлемом в фальшборт. Но, слава моему Куратору-Игроку, из рук не выпустил ни револьвер, ни обоймы.

Более не задумываясь ни о чём, лишь вверив свои действия инстинктам, как на соревнованиях, находясь на огневом рубеже, большим пальцем отжал рычаг, откинул барабан и произвёл экстракцию обоймы. Та ещё не успела покатиться по палубе, как в каморах очутилась следующая, слетев с указательного пальца левой руки. Барабан едва защёлкнулся, а я уже привстал над фальшбортом и вскидывал ствол в направлении следующей цели. Но, перед тем, как тяжёлая пуля сорок пятого калибра вышибла глаз злокачественному главарю, его стрела теперь впечаталась в забрало. Меня опять швырнуло на палубу, а стрела, попавшая в одно из перфорирующих отверстий, вывалилась сама, даже не надорвав его.

Правду скажу, было страшно узреть смерть, летящую прямо в лицо, и невозможно передать вдруг возникшие в душе ощущения, перебороть которые может лишь миг силы-воли. И сейчас потоком второстепенной информации, в сознании мелькнуло чувство удовлетворения, что я этот экзамен сдал, а следом - чувство благодарности миланским мастерам: не будь у меня суперсовременных доспехов, был бы уже дважды трупом.

На берегу лохматые орали и выли. В левый борт корабля что-то громко начало шлёпаться, как выяснилось буквально через несколько секунд, таким образом, швыряя копья в борт, воины-профессионалы строят штурмовую лестницу. Когда я в своём доспехе лишь вставал на ноги, над бортом выросла голова первого из них. После моего выстрела его глаз выскочил и шлёпнулся на палубу, а тело просто откинуло назад. Теперь и в меня полетели копья, но этому танцу с помощью теннисных мячей, некогда был хорошо обучен; лишь один раз не успел качественно увернуться и наконечник копья чиркнул по левой верхней части кирасы. Зато и в этот раз каждый из шести моих выстрелов нашёл свои жертвы.

Упав на колено, укрывшись за бортом, перезарядился и едва ли не на корточках отбежал на два метра в сторону. Вскочил, качнулся туда-сюда, уклонившись от пролетевших копий, и сразу же отработал по их метателям из револьвера. Стреляя в третьего и краем сознания определяя следующую мишень, вдруг заметил, что эта самая мишень свалилась наземь без моего участия, зато на её месте вырос тот самый избитый парень, которого втолкнули в толпу позже всех. Рядом с ними возникли ещё трое, с кусками верёвок на руках, как потом выяснилось, во всеобщей заварушке их освободила одна из женщин, которую только что насиловали. Бывшие пленники тут же похватали мечи, топоры и копья убитых бандитов и ударили штурмующим корабль в спину. Я успел застрелить ещё двоих, а оставшихся всё же кончили рыбаки.

– Убегает! Вон убегает!
– заорал по-гречески один из пленников, указывая на удалявшегося верхом седовласого старика, который только что щупал девочек.

Римская империя считалась двуязычной - латинской и греческой, а неаполитанцы и сицилийцы, то есть сиракузцы, изначально были природными греками, вот и разговаривали здесь на древнегреческом языке. А начали олатиниваться они лишь в VII веке. Эта мысль промелькнула на краю сознания, а руки действовали без размышлений. Схватил заряженный арбалет и направил его на беглеца, который перевёл лошадь в галоп, и удалился уже метров на сто. Собственное оружие я знаю прекрасно, достать такую огромную мишень не составляло сложности, поэтому откинул забрало, поймал лицом направление ветра, затем вынес необходимое упреждение и нажал на спуск.

Болт, звонко пробив железо доспеха, угодил беглецу в спину, в район печени, и тот сразу же лёг на шею лошади, затем сполз вниз и свалился наземь. Неуправляемая лошадь перешла на рысь, пробежала ещё метров пятьдесят, замедлилась и остановилась. А я перезарядил револьвер и сунул в кобуру, затем внимательно осмотрел затихшую толпу, уделив внимание глазам каждого, и негромко сказал:

– Меня зовут Александрос, я наследник Девы.

Одни уже развязались, других лишь освобождали, но все они замерли и уставились на меня во все глаза, помолчали ещё несколько секунд, а потом вдруг разом зашушукались, и это шушуканье становилось всё громче, в унисон бухтению, раздававшемуся под кормой. Услышав, что двигатель всё ещё работает, создавая под кормой бурун, прошёл под образовавшийся галдёж на корму и резко надавил на шток тяги, захлопнув задвижку подачи топливно-воздушной смеси. Вернулся на бак, где из-под баллисты вытащил верёвочный трап, закрепил его на фальшборте и скинул вниз.