– Моряки, – Станислав присвистнул. – Белая кость, не то, что мы, ломовые лошадки пешего хода.

После подъема флага меня вызвали к командиру полка. Идти не хотелось, кто знает, каким сюрпризом может завершиться встреча с начальством!?

Среди офицеров, стоящих у флагштока, выделялся моряк с длинной бородой, приличествующей скорее особе духовного сана. В нашивках и погонах я разбираюсь еще не важно, но, судя по количеству золота и звезд, моряк был из большого начальства.

– Как звать-то тебя, трубач? – спросил он, когда я подошел и отдал честь.

– Авраам Гиретер, ваше высокоблагородие, – ответил я, на всякий случай, именуя моряка по высшему чину.

– Давно я не слышал такой трубы. Хочешь во флот? Горнистом на мой корабль.

О лучшей возможности повидать мир, невозможно было мечтать, и я немедленно согласился.

– Я думаю, не будет большой проблемой перевести его в корабельный оркестр, – сказал моряк, обращаясь к командиру полка. – Вы не против?

– Что вы, что вы, Степан Осипович, – почтительно ответил тот. – Всегда рады помочь нашему доблестному флоту.

– Но, Степан Осипович, – внезапно вмешался один из офицеров, – солдатик-то, похоже, из жидков, а их во флот не записывают.

– Ерунда, – поморщился Степан Осипович. – Павел Степанович тоже из евреев вышел, а пользу флоту российскому принес несравненную.

– Какой такой Павел Степанович? – поинтересовался офицер.

– Нахимов. Адмирал его императорского величества, – отчеканил Степан Осипович. – А ты, Абрам, собирай вещи. Поедешь со мной в Порт-Артур.

Когда я вернулся в казарму, ко мне подошел Шатров и с чувством пожал руку.

– Видишь, Гиретер, какова сила искусства! В одну минуту оно способно изменить жизнь человеческую.

– Илья Алексеевич, а кто этот моряк? – спросил я.

– Моряк! – усмехнулся Шатров. – Это новый командующий Тихоокеанским флотом, вице-адмирал Макаров.

25 февраля

Уже второй день я на «Петропавловске», флагманском корабле нашего флота. Удивительное, колоссальное сооружение, целый город на воде. Огромные пушки, толстенные броневые плиты. Приборы, сложнейшие навигационные устройства, множество палуб. И все это сияет, вычищенное, надраенное до блеска. Сегодня утром, играя «зорю» я испытывал чувство гордости за великую страну, в которой живу, за могущество ее армии.

Гавань Порт-Артура окружена горами. Их тут называют сопками. Утром, когда над водой еще висит сизый туман, первые лучи солнца прикасаются к вершинам сопок. Зрелище получается совершенно необычайное: над черной водой гавани и серыми очертаниями зданий города, горят ослепительно желтые горы.

Порт просыпается, и все приходит в движение. Снуют взад и вперед катера, тарахтят моторы в доках, на кораблях начинается дневная жизнь: сигнальщики машут флажками, медленно поворачиваются, словно разминаясь после ночи, орудийные башни броненосцев. Сопки, корабли эскадры, уже белый, залитый утренними лучами Артур, все это дышит и поет, и каждая сопка возносит песню во славу Господню. Мне кажется, что я почти улавливаю эту мелодию, но она каждый раз ускользает, прикрываясь шумом портовых мастерских и гудками буксиров.

Завтра я начну изучать способы оказания первой помощи. У всех музыкантов на корабле есть дополнительная обязанность. Меня определили помощником фельдшера, во время боя я должен находится в кормовой башне и помогать раненым. Молю Всевышнего, чтобы этой помощи мне пришлось оказать как можно меньше, и чтобы все наши моряки остались живы и невредимы.

9 марта

Сегодня я впервые принимал участие в боевых действиях. Около двенадцати часов ночи всех подняли по тревоге. Мы заняли свои места. Береговые батареи непрерывно стреляли, грохот стоял страшный. С моря им отвечали японские корабли, Иногда разрывы их снарядов, падающих в сопках, освещали ночь, словно молнии. К часу ночи стрельба прекратилась, дали отбой, и мы вернулись в кубрики, но в три часа снова заняли боевые позиции. В третий раз тревога прозвучала в шесть часов утра, и с этого времени уже никто не отходил от своих мест. В восемь часов перед Порт-Артуром показалась японская эскадра. Я насчитал двадцать пять кораблей. Весь горизонт заволокло черным дымом из труб.

Шесть больших кораблей, видимо броненосцев, отделились от эскадры, и ушли за мыс Ляотешань. Вскоре оттуда раздались залпы и на горах показались султаны разрывов. Тут же наши броненосцы «Ретвизан», «Цесаревич» и «Пересвет», стоявшие у входа в гавань открыли ответный огонь. Стреляли через сопки, как объяснили мне матросы, перекидным огнем. Где-то на Ляотешане есть наш наблюдательный пункт, и оттуда по телефону сообщают о результатах стрельбы. Наверное, огонь наших броненосцев оказался очень действенным, потому что японские корабли вскоре показались из-за мыса и, усиленно дымя всеми трубами, присоединились к эскадре. Потом все корабли выстроились в линию вдоль гавани и начали обстрел порта. Им отвечали наши береговые батареи и все броненосцы. Рев поднялся такой, что стало трудно дышать.

Три орудия башни, в которой я находился, стреляли с перерывом в две-три минуты. После каждого выстрела башню наполняли густые клубы дыма, от раскалившихся стволов несло жаром. Матросы сбросили бушлаты и работали в одних тельняшках. Перед выстрелом комендор подавал знак, мы затыкали уши и открывали рты, но все равно грохот был невероятный. Я бросился помогать матросам, откатывал в сторону стреляные гильзы и укладывал их в ящики.

Стрельба продолжалась с четверть часа, затем японцы развернулись и ушли в море. От наступившей тишины заложило уши, слух вернулся минут через двадцать. Комендор башни, бравого вида моряк с пышными ржаными усами и голубыми блестящими глазами подошел ко мне и пожал руку.