– Где писец? – завертела головой Иллена.

– Какой писец? – Энди тоже крутил головой, пытаясь обнаружить неведомого зверька.

– Там писец, – кивнул я на пароход, покопался в котомке странника и выудил оттуда бинокль с регулируемым увеличением в диапазоне 12–250 со складным штативом для подставки – вещь необходимая, если аппарат используешь на большом увеличении. Без этого объект в поле зрения удержать очень трудно. – На, посмотри, какой большой писец висит на пароходе.

Энди приник к биноклю.

– Вот это размах!

– Да, впечатляет, – согласился я.

Весь пароход был обклеен нашими физиономиями с надписью «разыскиваются» и рекомендациями взять нас исключительно живыми, так как за мертвых не дадут ни кредо.

– Дай мне! Дай я посмотрю! – Иллена отняла бинокль у брата, в процессе борьбы чуть не заехав локотком мне в нос (потасовка шла через меня), навела его на пароход и тут же возмутилась. – Руки оторвать тому, кто так меня снимал! Я по жизни в сотни раз красивей!

Несмотря на всю трагичность положения, мы с Энди начали хихикать, прикрывая рот, чтоб не заржать в голос. Иллена на плакатах была изображена как раз в тот момент, когда с бутылкой домогалась до меня, родного, пытаясь дотянуться до руля флаера. Лихо все-таки мы увели грузовик ее братишки! Были и более прозаичные снимки в фас, в профиль, причем в разных ипостасях. Энди на них был как в своем обычном виде, так и со шрамом в пол-лица. Про меня тоже не забыли. Ну что сказать? Красавец! Вот я блондин, а рядом уже рыжий и рябой. Кстати, мы с Энди до сих пор такими и остались. Он кривой, а я рябой. Только Иллена после бегства с Далатеи успела принять душ и смыть с себя весь грим.

– И почему за него сулят миллион, а за нас с тобой только по сто тысяч! – продолжала возмущаться Ленка. – Энди, это дискриминация!

– Арти, ты там ближе, заткни ей ротик, а еще лучше отними у нее бинокль, – взмолился Энди. – Я же сейчас со смеху помру!

Я с удовольствием выполнил его просьбу. Иллена немножко потрепыхалась, но потом затихла и даже не кусалась, хотя моя ладонь зажимала ее рот. Мы проводили взглядом пароход, который величаво проплыл мимо, лениво шлепая лопастями колес по воде.

– Так, один вопрос решен, – сказал я, как только пароход скрылся из виду, и отпустил девчонку.

– Какой? – спросила Ленка.

– Водный транспорт отпадает. Идем пешком.

– Кошмар!

– Да бросьте вы! Какая-то жалкая пара сотен километров через джунгли. Это же романтика! – И я запел: – «А-а! На Тартаре реки вот такой ширины! А-а! На Тартаре горы вот такой вышины! А-а! Крокодилы, бегемоты. А-а! Обезьяны, кашалоты. А-а и такой веселый я! А-а и такой веселый я!»

– Да уж, насчет веселья не соврал, – кивнул Энди. – Твоего оптимизма хватит на троих.

– Ты недооцениваешь мое величество. На десятерых!

– Эту песню тоже ты придумал? – полюбопытствовала Иллена.

– Естественно! – опять нагло соврал я, вылезая из-под палатки, затем бесцеремонно сдернул ее с Энди и Иллены, упаковал в котомку странника и извлек из пространственного кармана гримерку. – Ленка, подставляй свою мордашку.

– С чего бы это?

– Будешь опять играть роль чендарки. Сейчас я наложу на тебя боевой раскрас, и от тебя все шарахаться начнут.

– А вы?

– Мы тоже сменим имидж. Энди, бегом к воде размываться. Твоя кривая рожа на Тартаре уже засветилась, моя рябая тоже. Будем менять колер. Теперь рыжим будешь ты. Напялим на голову парик, прилепим бороду, усы, и хрен кто тебя под ними опознает.

Двадцать минут работы, и передо мной уже стоит натуральная чендарка в куртке цвета хаки, из-под которой торчит рваная юбка, а рядом – заросший рыжей бородой до глаз кряжистый детина самого разбойного вида.

– Талант не пропьешь. Ручки-то помнят, – похвастался я.

– Да уж, талантам твоим нет числа, – согласился Энди. – И все криминальные.

– Сам дурак, – возразил я.

– Серьезный аргумент, – рассмеялась Иллена. – А можно я тебя загримирую? Я в детстве хорошо рисовала чертиков.

– Можно попробовать. – Я спустился к воде. – Ленка, отвернись.

– Еще чего!

– Совсем стыд потеряла. Энди, бери ее в охапку и тащи вон в те кусты, чтобы не подсматривала. Я стесняюсь.

Контрабандист неопределенно фыркнул, видать, вспомнив нашу совместную помывку на Далатее, взял сестренку за руку и потащил ее за собой по указанному адресу. Убедившись, что ничей нескромный взгляд за мной не наблюдает, я скинул с себя одежду, аккуратно замаскировал ее в прибрежных кустах и с разбегу ласточкой вошел в холодную речную воду. Вода вокруг головы сразу приобрела рыжий оттенок. Краска и грим сами собой смывались без труда. Что делать? В моей котомке странника была только экспресс-гримерка, нейтральная к человеческому поту и не терпящая никакой другой влаги. Это ее преимущество и ее недостаток. Грим можно очень быстро смыть и с его помощью так же быстро преобразиться. Папа с мамой именно за это ее и ценили. Вот только купаться и под дождь попадать в таком гриме не рекомендуется. Однако купание я затеял не только для того, чтобы избавиться от образа рябого. Мой живот уже рычал, да и у Ленки с ее косматым братом (классный парик я на него напялил!) глаза голодные. Надобно их, ну и, конечно же, себя, родного, подкормить.

Мелкие рыбешки небольшими стайками сновали тут и там, но мне нужна была добыча покрупнее, и я ее на свою голову нашел. Что-то темное, огромное взметнулось из придонного ила снизу, взбаламутив воду, и я оказался в костедробительных объятиях противных, скользких щупалец. Довыёживался. Самонадеянный болван! Сколько раз мне папа говорил: не зная броду, не суйся в воду. И что теперь? Телепорт? Слишком крепко держит эта тварь. Придется и ее с собой крутить, а она весит минимум полтонны. Котомку странника вскрывать нельзя – вода тут же хлынет внутрь пространственного кармана, и чем все это кончится, одному Господу Богу известно. С таким сюрпризом Страж может и не справиться. Значит, бой. Я напряг мышцы до предела, превратив их в натуральную броню, и, бешено работая ногами, рванул вверх. Рывок получился такой силы, что мое оплетенное щупальцами тело наполовину выскочило из воды.