Мы добрались до города перед самым закрытием городских ворот. Надеюсь, вы не будете держать зла за то, что не опишу все увиденное. Признаться, день выдался очень тяжелым, и я мечтал лишь об одном – добраться до монастыря или найти какой-нибудь постоялый двор, чтобы согреться и получить миску горячей похлебки.

Как только прошли сквозь сумрак надвратной башни, наш благородный спутник указал дорогу к монастырю, а затем извинился и попрощался. Он так быстро скрылся в одном из переулков, что я даже не успел поблагодарить за помощь.

Несмотря на поздний час, улицы были заполнены народом. Мне, выросшему в глуши северных провинций, кучка людей показалась настоящей толпой. Праздные гуляки, нищие, несколько крикливых старух и оборванный бродяга, который тащил на веревке худую козу. Чуть поодаль, подпирая плетеную изгородь, стояла группа мальчишек, которые проводили нас хищными взглядами, но натолкнулись на мой взгляд и сразу потеряли интерес к нашим уставшим и озябшим персонам.

Увы, нынешний день был не самым удачным! Как сказал брат-привратник, стоявший у монастырских врат, настоятель отбыл в отдаленную обитель, расположенную в полутора неделях пути от Баксвэра. Монастырский приют для путников был переполнен, и нам не оставалось ничего другого, как развернуть лошадей и поискать ночлег в городе.

Мы с Пьером собрались вернуться обратно к городским воротам, где находился один из постоялых дворов, но едва тронули поводья, как я заметил всадника, чья фигура показалась очень знакомой.

– Шевалье де Брег?

– Жак, вы что, заблудились? Монастырь находится за вашей спиной.

– Да, я уже там был. Мне сказали, что отец-настоятель…

– Уехал, – догадался Орландо.

– Вы правы.

– Признаться, я совсем забыл, что он собирался навестить братьев из Лесной обители. Ну что ж, невелика беда! В городе есть несколько достойных мест, где можно получить горячий ужин и приличный ночлег. Если вы не против, то покажу одно из них.

– Не знаю, как вас и благодарить. Вы так добры.

– Пустое, мой друг.

Не прошло и четверти часа, как мы добрались до постоялого двора «Королевская охота». На деревянной, потемневшей от времени вывеске было изображено несколько всадников, преследующих оленя. Дабы у посетителей не возникало ненужных сомнений, голова одного из охотников была украшена короной. Окна были темны, но стоило нам постучать, как дверь распахнулась, и я увидел невысокого и плотного мужчину. Вопреки здешним обычаям, его седые волосы были коротко подстрижены, а борода и длинные усы подтвердили мою догадку, что он побывал на юго-востоке и перенял привычки тамошних жителей. Про эту особенность южан мне рассказывал Барт Уэшем, когда описывал свои приключения и походы. Что касается наряда, то на нем была обычная для горожан одежда, пояс из буйволиной кожи, на котором висел кошелек, и нож с коротким, но широким лезвием.

– Добрый вечер, господа!

– Скорее доброй ночи! – улыбнулся де Брег. – Мастер Гай, у вас не найдется свободной комнаты для моего знакомого?

– Сударь… – с некой укоризной заметил хозяин. – Для вас и для ваших друзей все что угодно и когда угодно!

– Вот и хорошо! Тогда я поручаю вашим заботам этого славного юношу. Его зовут Жак де Тресс. Он прибыл в монастырь, чтобы посвятить себя служению Всевышнему…

Пусть и забегая немного вперед, но я поведаю вам чуть больше, чем узнал бы простой странник, впервые попавший на улицы города. Этого человека звали Гай Григориус. Позднее мне доводилось слышать множество слухов как о нем самом, так и о причинах, побудивших его открыть свое заведение.

Злые языки утверждали, что давным-давно он был послушником одной обители, но так двусмысленно толковал уставы, что был неоднократно порицаем настоятелем за поступки, которые никоим образом не сочетались с порядками братства. Согласно другим слухам, он был приором отдаленного монастыря, принявшим – по велению души и сердца – святой обет нести Слово Божье всем заблудшим овцам в стаде Господнем. Его решение ознаменовалось знатным погромом в трапезной и повлекло резкое увеличение числа страждущих у брата-инфирмария, который извел на кровоподтеки годовой запас бодяги и подорожника, после чего Гай Григориус и был изгнан.

Как бы там ни было, но сей образованный муж открыл кабачок неподалеку от северных ворот, где обращался к посетителям с короткими проповедями, в которых всячески порицал тех кабатчиков, которые разбавляли вино простой колодезной водой. Увлекшись, Григориус зачастую богохульствовал, но всегда осенял себя крестным знамением и смиренно добавлял: «Боже, запиши на мой счет, потом сочтемся!»

Если же – надо заметить, весьма редко – в кабачке и случались потасовки между гостями, разгоряченными вином и блудницами, то Гай горестно вздыхал и обращал взгляд к небесам. После чего брал в руки приличную дубину и самолично успокаивал буянов, раздавая – по его словам – «полное отпущение грехов». В особых случаях мастер Григориус звал на помощь поваренка – громадного детину по имени Джори, который был только рад отвлечься от вертелов и жаровен.

Я так устал, что отправился спать, едва разделавшись с миской горячей похлебки. Гай выделил мне небольшую комнату на втором этаже, где стояли удобная кровать, маленький стол и тяжелая лавка. Оловянный подсвечник, оставленный хозяином, позволил заметить на стене оленьи рога, на которые можно было повесить сырую одежду, в надежде, что до утра она высохнет. Мне оставалось лишь помолиться и с большим удовольствием растянуться на тюфяке, набитом соломой. Пьеру тоже нашлось местечко, и день, принесший столько забот и треволнений, наконец закончился…