– Почему?

– Если говорить о долгосрочной перспективе, то, думаю, потому, что он подозревал: его создание может стать опасным для мира. Но непосредственно в тот момент – потому что он знал кое-что об АНБ.

– Что именно?

– Про один уровень я не имею представления. Это касалось проникновения в самую грязную часть их промышленного шпионажа. Но про другой знаю очень хорошо. Сегодня известно, что эта организация усиленно работает над развитием именно квантовых компьютеров. Для АНБ это было бы прямо манной небесной. С помощью эффективной квантовой машины в перспективе стало бы возможным взламывать любые шифры, любые цифровые охранные системы. В такой ситуации никто не смог бы защититься от бдительного ока АНБ.

– Как отвратительно, – сказал Бублански с многозначительностью, удивившей его самого.

– Но на самом деле существует еще худший сценарий. В случае если такая вещь попадет в руки жестоких преступников, – продолжила Фарах Шариф.

– Я понимаю, куда вы клоните.

– И поэтому меня, разумеется, интересует, что вам удалось конфисковать у схваченных вами мужчин.

– Боюсь, что ничего подобного, – ответил Бублански. – Но этих парней едва ли можно назвать уникумами в умственном отношении. Сомневаюсь, чтобы они сумели справиться даже с курсами математики средней школы.

– Значит, настоящему компьютерному гению удалось скрыться?

– К сожалению, да. Он и подозреваемая женщина бесследно исчезли. Вероятно, у них есть документы на несколько имен.

– Тревожно…

Бублански кивнул и посмотрел в темные глаза Фарах, глядевшие на него умоляюще, и, возможно, именно поэтому его не охватил новый приступ отчаяния, а посетила обнадеживающая мысль.

– Я не знаю, что это означает… – начал он.

– Что?

– Наши компьютерщики исследовали компьютеры Бальдера. Это было непросто, учитывая его постоянную заботу о безопасности. Но все-таки у них получилось. Можно сказать, что нам немного повезло, и мы быстро установили, что один компьютер, судя по всему, похитили.

– Я так и предполагала, – сказала она. – Черт побери!

– Успокойтесь, успокойтесь, я еще не договорил. Мы также поняли, что несколько машин было соединено между собой и что они, в свою очередь, периодически подключались к суперкомпьютеру в Токио.

– Звучит правдоподобно.

– Именно. Поэтому мы смогли увидеть, что большой файл – или, во всяком случае, некий большой объект – был совсем недавно уничтожен. Восстановить его нам не удалось, но мы констатировали, что это имело место.

– Вы хотите сказать, что Франс уничтожил собственную научную работу?

– Я, в общем-то, не делаю никаких выводов. Но когда я услышал ваш рассказ, такая мысль пришла мне в голову.

– А файл не мог уничтожить преступник?

– Вы имеете в виду, что преступник мог сперва скопировать его, а потом стереть из компьютеров Бальдера?

– Да.

– В это мне крайне трудно поверить. Убийца забегал в дом очень ненадолго, он ни за что не успел бы провернуть такое; да ему и не хватило бы знаний.

– Ладно… это все-таки звучит обнадеживающе, – с сомнением в голосе произнесла Фарах Шариф. – Вот только…

– Да?

– Для меня это не вписывается в характер Франса. Неужели он действительно был человеком, способным уничтожить главное дело своей жизни? Это ведь все равно… я не знаю… как если бы он отрубил себе руку, или хуже того, как если бы он убил друга, уничтожил потенциальную жизнь…

– Иногда человек вынужден приносить большую жертву, – задумчиво сказал Бублански. – Уничтожать то, что любил, чем жил…

– Или же где-то существует копия.

– Или же где-то существует копия, – повторил Ян, внезапно протянув вперед руку.

Фарах Шариф явно не поняла. Она просто смотрела на руку, словно ожидая, что он ей что-то даст. Но Бублански решил не сдаваться.

– Знаете, что говорит мой раввин?

– Нет.

– Что человека отличают противоречия. Мы одновременно стремимся домой – и уехать подальше. Я не был знаком с Франсом Бальдером, и, возможно, он посчитал бы, что я просто старый дурак. Но одно я, во всяком случае, знаю: мы способны одновременно любить свою работу и бояться ее – в точности как Франс Бальдер, похоже, любил сына и бежал от него. Жить, профессор Шариф, означает не вписываться целиком и полностью в какие-то рамки, а разрываться во многие стороны. Я вот думаю: не находился ли ваш друг на какой-то переломной стадии? Может, он действительно уничтожил дело жизни. Может, он под конец проявил себя во всей своей противоречивости – и стал истинным человеком, в лучшем смысле этого слова…

– Вы так думаете?

– Я не знаю. Но ведь он изменился, не так ли? Суд постановил, что Бальдер не способен заботиться о сыне. Тем не менее он занялся именно этим, и даже добился того, что мальчик расцвел и начал рисовать.

– Вы правы, комиссар.

– Называйте меня Яном.

– О’кей.

– Знаете, народ иногда называет меня Бубла.

– Это потому, что вы так приятно бубните?

– Ха, нет, не думаю. Но одно я знаю совершенно точно.

– Что же?

– Что вы…