– Да, но я не понимаю… как ни пытаюсь…

– Чего ты не понимаешь?

– Откуда ты могла узнать?

– Ты сглупил, Арвид, когда послал мейл Экервальду из «Солифона», помнишь?

– Но я ведь не написал ничего, указывавшего на то, что технологию продал я. Я очень тщательно подбирал формулировки.

– Того, что ты сказал, мне достаточно, – заявила Лисбет, вставая, и тут он весь поник.

– Послушай, а как же будет со мной? Ты не выдашь мое имя?

– Можешь надеяться, – ответила она и быстрым, целеустремленным шагом направилась в сторону площади Оденплан.

Когда они спускались по лестнице на Торсгатан, у Бублански зазвонил телефон. Это оказался профессор Чарльз Эдельман. Полицейский пытался связаться с ним, когда понял, что мальчик является савантом. По Интернету Бублански установил, что в Швеции существует два авторитета в этом вопросе, которых постоянно цитируют: профессор Лена Эк в Лундском университете и Чарльз Эдельман в Каролинском институте. Однако дозвониться ни до кого из них ему не удалось, поэтому он, бросив эту затею, отправился к Ханне Бальдер. Теперь Чарльз Эдельман ему перезвонил – и казался откровенно потрясенным. Он сказал, что находится в Будапеште, на конференции, посвященной повышенным возможностям памяти. Ученый только что прибыл и как раз увидел новость об убийстве по Си-эн-эн.

– Иначе я, конечно, сразу позвонил бы вам, – заявил он.

– Что вы хотите этим сказать?

– Франс Бальдер звонил мне вчера вечером.

Бублански вздрогнул, будучи запрограммированным на то, чтобы реагировать на все случайные связи.

– Зачем он звонил?

– Хотел поговорить о своем сыне и его таланте.

– Вы были знакомы?

– Отнюдь нет. Он позвонил, потому что беспокоился за мальчика, и меня это поразило.

– Почему?

– Потому что позвонил именно Франс Бальдер. Для нас, неврологов, он ведь своего рода понятие. Мы обычно говорим, что он, как и мы, хочет понять мозг. Разница заключается в том, что он хотел также создать новый мозг и заняться его улучшением.

– Я что-то об этом слышал…

– Но главное, мне известно, что он очень закрытый и трудный человек. Иногда шутили, что он сам немного напоминает машину: воплощенная логика. Однако со мной он был невероятно эмоционален, и, честно говоря, меня это просто потрясло. Как будто… не знаю, как если бы вы, например, услышали плач самого крутого полицейского. И я, помню, подумал, что наверняка произошло что-то еще, помимо того, о чем мы говорили.

– Звучит, как точное наблюдение… Он понял, что ему грозит серьезная опасность, – сказал Бублански.

– Правда, у него имелись причины для волнения. Его сын явно превосходно рисует, что действительно необычно для такого возраста, даже для савантов, особенно в комбинации с математическим талантом.

– С математическим?

– Да, по словам Бальдера, его сын обладает также математическими способностями, и об этом я мог бы говорить долго.

– Что вы имеете в виду?

– Дело в том, что меня это, с одной стороны, удивило невероятно, а с другой, пожалуй, не очень. Ведь нам сегодня известно, что у савантов тоже присутствует наследственный фактор, а тут у нас имеется отец, ставший легендой благодаря своим чрезвычайно сложным алгоритмам. Но в то же время…

– Да?

– У таких детей художественный и арифметический таланты никогда не сочетаются.

– Разве жизнь не прекрасна как раз тем, что периодически подбрасывает нам поводы для изумления?

– Вы правы, комиссар… Чем я могу вам помочь?

Бублански вспомнил все произошедшее в Сальтшёбадене, и его осенило, что осторожность не помешает.

– Пожалуй, ограничимся тем, что нам довольно срочно требуются ваша помощь и знания.

– Ведь мальчик стал свидетелем убийства?

– Да.

– И теперь вы хотите, чтобы я постарался уговорить его нарисовать то, что он видел?

– Я бы не хотел это комментировать.

Чарльз Эдельман стоял в рецепции конференц-отеля «Босколо» в Будапеште, недалеко от сверкающего Дуная. Холл отеля слегка напоминал оперный театр: роскошное помещение, высокий потолок со старинными куполами, колонны… Эдельман с таким нетерпением ждал этой недели с ужинами и докладами. Теперь же на его лице все-таки появилась гримаса сомнения; он провел рукой по волосам и порекомендовал молодого коллегу – доцента Мартина Вольгерса.

– Сам я, к сожалению, не могу вам помочь. У меня завтра важный доклад, – сказал он комиссару Бублански, что было, несомненно, правдой.

Эдельман готовился к докладу неделями и собирался вступить в полемику с несколькими ведущими исследователями памяти. Но положив трубку и бегло встретившись взглядом с Леной Эк – та пробегала мимо с сэндвичем в руке, – он начал раскаиваться. И даже позавидовал молодому Мартину, которому еще даже не исполнилось тридцать пять и который всегда так бессовестно хорошо получался на фотографиях и уже начал тоже приобретать имя.