Не он, а ты его, отбивши, тянешь.

Пол-литра купишь.

Как он скучен, хрыч!

Намучишься, пока расшевелишь.

Ну можно ли в жилет пулять мороженым?!

А можно ли

в капронах

ждать в морозы?

Самой восьмого покупать мимозы –

можно?!

Виновные, валитесь на колени,

колонны,

люди,

лунные аллеи,

вы без нее давно бы околели!

Смотрите,

из-под грязного стола –

она, шатаясь, к зеркалу пошла.

«Ах, зеркало, прохладное стекло,

шепчу в тебя бессвязными словами,

сама к себе губами

прислоняюсь,

и по тебе

сползаю

тяжело,

и думаю: трусишки, нету сил –

меня бы кто хотя бы отлупил!..»

1964

* * *

Пел Твардовский в ночной Флоренции,

как поют за рекой в орешнике,

без искусственности малейшей

на Смоленщине,

и обычно надменно-белая

маска замкнутого лица

покатилась

над гобеленами,

просветленная, как слеза,

и портье внизу, удивляясь,

узнавали в напеве том

лебединого Модильяни

и рублевский изгиб мадонн,

не понять им, что страшным ликом,

в модернистских трюмо отсвечивая,

приземлилась меж нас

Великая

Отечественная,

она села тревожной птицей,

и, уставясь в ее глазницы,

понимает один из нас,

что поет он последний раз.

И примолкла вдруг переводчица,

как за Волгой ждут перевозчика,

и глаза у нее горят,

как пожары на Жигулях.

Ты о чем, Ирина-рябина,

поешь?

Россию твою любимую

терзает война, как нож,

ох, женские эти судьбы,

охваченные войной,

ничьим судам не подсудные,

с углями под золой.

Легко ль болтать про де Сантиса,

когда через все лицо

выпрыгивающая

десантница

зубами берет кольцо!

Ревнуя к мужчинам липовым,

висит над тобой, как зов,

первая твоя

Великая

Отечественная Любовь,

прости мне мою недоверчивость...

Но черт тебя разберет,

когда походочкой верченой

дамочка

идет,

у вилл каблучком колотит,

но в солнечные очки

водой

в горящих

колодцах

мерцают ее зрачки!

Длиноного

Это было на взморье синем –

в Териоках ли? в Ориноко? –

она юное имя носила –

Длиноного!

Выходила – походка легкая,

а погодка такая летная!

От земли,

как в стволах соки,

по ногам