Его настороженность оправдалась. Через несколько дней и второй список отменили. А в третьем фамилии Деникина не оказалось.

При новом подсчете к четырем параметрам второго списка добавили еще один коэффициент – балл за «полевые поездки». Но он имел сомнительную ценность.

Эти летние занятия по геодезии и топографии проводились в конце второго года обучения. «Академисты» выезжали в сельскую глубинку, где селились в деревнях. При помощи триангуляционной съемки и других закреплений теории на практике они составляли собственные карты. Не переживая ни о каких зачетных баллах, все относились к жизни на природе больше как к каникулам. Спали на сеновалах, в избах на полатях. По утрам с фырканьем умывались, поливая друг другу на руки из ковшика. Ездили верхом по окрестностям в сдвинутых на затылок фуражках и расстегнутых мундирах, приударяя за встречными молодайками.

На прощальном обеде традицией было, чтобы партия обратилась к своему руководителю за товарищей, кому не хватало «дробей» для обязательного переходного балла на третий курс. Он был в 10, и обычно таким офицерам доставлялась недостающая дробная часть. А иногда добрый начальник партии одаривал баллами и до высшей планки в 12. Этот артельно натянутый балл «академисты» шутливо называли «благотворительным».

Чуждый искательства, избегающий благодетельства Деникин данной выгодой не заботился. У него и так для перехода на выпускной курс тогда были честно заработанные 11 баллов. Но кто ж мог думать, что баллы, случайно выпавшие за стаканом вина, станут решать судьбу по причудам воспламененного новшествами Сухотина?

Из-за этого «полевого коэффициента» вышло, что в третий список попали четыре офицера, получившие во второкурсниках тот самый «благотворительный» балл в 12. А четверо, среди которых Деникин, из него выпали. «Благотворительные» заместили законных! Сухотин, как бывший преподаватель, должен был знать о подобных «полевых» случаях, но захотел опереться лишь на формальный подсчет. Большинство в Академии возмутилось.

Начальство снова стало кроить с системой вывода баллов и вот вывесило окончательный список – четвертый! Деникин и его трое товарищей по несчастью в нем опять отсутствовали.

Бурлили академические кулуары и буфет, где кипели страсти выпускников. Никто не был уверен, что завтра не падет жертвой очередных прихотей начальства. А вскоре узнали, как вершились суд да дело. Оказалось, генерал Сухотин прокручивал все самолично. С докладами об этих «академических реформах» он запросто ездил к министру Куропаткину, и тот доверительно подмахивал их: «Согласен». Действовал Сухотин помимо преподавательской конференции Академии и ведома Главного штаба, которому она подчинялась.

Четверка выброшенных за борт Генштаба устремилась в атаку. Но их обращение по команде к академическому начальству обернулось пустышкой. Один из них попытался напрямую прорваться на прием к военному министру Куропаткину. Не удалось, потому что на это требовалось разрешение начальства Академии. Тогда другой попытался использовать личные связи с начальником канцелярии военного министерства, заслуженным профессором Академии генералом Редигером. Но тот на аудиенции только развел руками, устало сказав:

– Знаю все. Но ни я, ни начальник Главного штаба ничего сделать не можем. Это осиное гнездо опутало совсем военного министра.

Однокашники Деникина выложились на то, что позволили им семейные и личные связи в принятых рамках. Осталась по дисциплинарному уставу единственная возможность в таких обстоятельствах. Жалоба! Деникин призвал своих товарищей всем подать по жалобе, но они не решились.

Тогда безродный штабс-капитан Деникин пошел в свою штыковую. Раз нарушение прав выпускников произошло по резолюции Куропаткина на бумагах Сухотина, жалобу предстояло подать прямому начальнику военного министра – государю императору. Это по такому поводу было невиданным. Штабс-капитан жаловался на министра… А Деникин помолился и написал в «Канцелярию прошений, на Высочайшее имя подаваемых».

Поступок Деникина стал подобен снаряду не только для Академии, но и для высших чиновничьих кругов Петербурга. Скандал против Сухотина назревал. Его хотели Главный штаб, канцелярия военного министерства и лучшая профессура Академии, но не осмеливались. Батареец Деникин будто бы поджег запал на артиллерийском складе.

Канонада разразилась на высшем уровне, но прямой огонь обрушился на штабс-капитана. Целыми днями его стали мытарить дознаватели Академии. Допрашивали резко и пристрастно, чтобы спровоцировать. Только и ждали деникинского необдуманного заявления, неосторожного слова. Приемы такого давления в военной среде извечны. Его обвиняли и грозили судом за «преступление» – подачу жалобы без разрешения лица, на которое жалуешься… Это смехотворно и нелепо, если б дознаватели явно не желали снять вопрос, немедленно отчислив Деникина из Академии.

Скандал так разросся, что Куропаткин приказал собрать конференцию Академии для разбора этого дела. И она вынесла решение: «Оценка знаний выпускных, введенная начальником Академии генералом Сухотиным, в отношении уже окончивших курс незаконна и несправедлива, в отношении же будущих выпусков нежелательна».

Четверо обойденных вздохнули облегченно. Их немедленно вызвали в Академию к заведующему выпускным курсом полковнику Мошнину. Он бодро сказал вставшим перед ним в ряд офицерам:

– Ну, господа, поздравляю вас! Военный министр согласен дать вам вакансии в Генеральный штаб. – Полковник пристально взглянул на Деникина. – Только вы, штабс-капитан, возьмете обратно свою жалобу… И все вы, господа, подадите ходатайство, этак, знаете, пожалостливее. В таком роде: прав, мол, мы не имеем никаких, но, принимая во внимание потраченные годы и понесенные труды, просим начальнической милости и так далее.