Кажется, я видел несколько его рисунков (вероятно, в «Скамандре»), но с ним самим тогда еще не был знаком. Как я теперь знаю, родился он в 1906 году в Варшаве, в еврейской семье. Его отец был владельцем магазина готового платья. Юзеф учился на архитектурном факультете Варшавской политехники, но увлекся живописью. О Юзеке-художнике часто говорил Ивашкевич, который был его близким другом. После Варшавы он бедствовал в Париже, затем переехал в Италию.

Для меня Райнфельд — это первая поездка в Италию и Сан-Джиминьяно. Свое самообразовательное путешествие я совершил весной 1937 года, между увольнением с Польского радио в Вильно и началом работы на Польском радио в Варшаве. Живя в Вильно, я плохо знал живопись, и эта деталь отличает первую половину двадцатого века от второй, когда благодаря усовершенствованию техники репродукции и визуальной культуре самые знаменитые произведения мировой живописи стали известны практически каждому.

Стипендия Фонда национальной культуры позволила мне провести 1934/1935 учебный год в Париже, где я регулярно ходил в Лувр — в частности, с группой, которую водил художник Юзеф Панкевич, останавливавшийся перед некоторыми картинами и рассказывавший о технике данного живописца. В группу входили Юзеф Чапский (который, кстати, написал о Панкевиче книгу [401] ), Казимеж и Феля Кранцы, иногда композитор Роман Мацеевский, кажется, скрипач Немчик и кто-то еще. Я чувствовал, что меня вводят в сферу, важную для поэта. Однако у меня не было денег, чтобы поехать в Италию, и я отправился туда, воспользовавшись свободным месяцем, лишь в 1937 году.

Конечно же, я путешествовал по железной дороге, хотя на поезде можно было попасть далеко не везде. Поехать в Сан-Джиминьяно меня убедил Ивашкевич, и он же направил меня к жившему там Райнфельду. Город находился в нескольких километрах от железнодорожной станции, откуда пассажиров везли фиакры. Сан-Джиминьяно: знаменитый лес башен, крутые улочки с булыжной мостовой, город, словно покинутый жителями, — так мало там было людей. Ни одного туриста. Райнфельда я нашел без труда, хотя адреса у меня не было, — город, втиснутый в свои стены, был малюсеньким. Юзек жил в пансионе за городской стеной с каким-то белокурым англичанином — кажется, тоже художником.

Здесь необходимо отступление. Вильно отличался от Варшавы, в частности, отсутствием среды геев. А вот в Варшаве она была, причем практически совпадала с литературно-художественной средой. Я был красивым парнем и, когда приехал в столицу, все — с обычным в этих кругах прозелитизмом — сочли меня своим, хотя и не осознавшим своей склонности и не желающим в ней признаться. Да и вообще, у кого этой склонности нет? Для меня же было особенно унизительно, когда завсегдатаи «Земянского» кафе считали меня мальчиком Ивашкевича. Это не значит, будто я имел что-то против нравов своих товарищей. Правда, были некоторые исключения — как, например, доведение до самоубийства молодого рабочего из района Повисле, который случайно попал в слишком высокие для него сферы. К сожалению, в этой среде часто царит атмосфера louche [402] , то есть морального разложения.

Я помню тот вечер с Райнфельдом и его другом в саду их пансиона. Мы пили вино, глядя в темноту, полную светлячков, которые летали над обрывом и виноградниками. Райнфельд — черноволосый, круглолицый — показался мне обаятельным и радостным. Эта радостность и как будто избыток жизненной энергии остались в моей памяти, и впоследствии, во время войны, я пытался представить себе, что с ним случилось. Я даже — вспоминаю как сквозь туман — думал, что, останься он в Италии, ему было бы лучше.

Во время этого же путешествия в Сан-Джиминьяно я посетил Орвието — точнее, кафедральный собор, стоящий на краю города, на лугу с буйной травой, которая доходила до мраморных ступеней. Фреска Синьорелли «Пришествие Антихриста», которую я там видел, была как нельзя кстати и оказала на меня сильное влияние.

Если бы Райнфельд остался в Италии, он бы, наверное, спасся. В 1940 году по неизвестным мне причинам он оказался во Франции, после поражения пытался перейти границу с Испанией и покончил с собой где-то в Пиренеях. Заганчик пишет в «Зешитах литерацких», что картины Райнфельда хранятся в запасниках Национального музея.

Главным калифорнийским поэтом долгое время был Робинсон Джефферс, но потом, в 1929 году, в Сан-Франциско приехал из Чикаго Кеннет Рексрот, ставший покровителем и опекуном молодых поэтов, открытый ко всяческим новшествам — в отличие от одиночки Джефферса, которого, кстати, он безжалостно разносил в своих статьях.

Европейский поэт не смог бы соединить в себе столько противоречий, сколько соединил Рексрот. Революционный деятель, коммунист, анархист, пацифист, мистик, набожный член англиканской Церкви, на смертном одре римский католик, а на самом деле — буддист.

Рексрот был профессиональным поэтом (что почти невозможно в Америке, да и, пожалуй, нигде) — просто потому, что не окончил даже среднюю школу и не обладал славой, которая смогла бы убедить профессоров, поэтому ни один университет не был в нем заинтересован. Лишь в старости, став знаменитым, он наслаждался достатком и покоем на должности профессора Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

Я был с ним знаком, и он сделал для меня много хорошего — впрочем, вовсе не из-за моей фамилии, хотя когда-то давно, в 1955 году, Рексрот издал в собственном переводе сборник стихов Оскара Милоша. Просто доброжелательность к другим поэтам была для него естественна. Поэтому рисовать не слишком лестный портрет этого человека я предоставлю биографам. Они перечисляют его противоречивые качества: он хвастался, лгал, обманывал, молился, был многоженцем, изменял каждой из своих четырех жен, верил в святость брака, параноидально подозревал друзей. Однако для меня он — прежде всего замечательный поэт и не менее замечательный переводчик китайской и японской поэзии.