Многих он обидел — лишь у меня нет оснований жаловаться. Кисель был мучеником за правду: ложь приводила его в ярость, а поскольку жил он долго и помнил многое, причем жил в ПНР, огромном предприятии по фальсифицированию и извращению истории, то находился в состоянии постоянного раздражения. По его мнению, ложь составляла самую суть коммунизма, хотя в этом смысле коммунистическая пресса была еще хуже, чем экономическая система.

Он был патриотом и, словно поэт Князьнин [272] после разделов Речи Посполитой, сетовал на судьбу Польши, отданной в Ялте во власть Москвы. С ее согласия страной правили мелкие партийные заправилы, повсеместно распространился лакейский тон лести и восхваления всего русского. У Киселя не было ни малейшей надежды — раздел Европы он считал необратимым и посмеивался над Князем из Мезон-Лаффита [273] , который утверждал, что Империя скоро развалится изнутри. Новая Польша была как Чехия после битвы у Белой Горы [274] : из-за эмиграции, Катыни, Варшавского восстания, карательных операций Управления безопасности она лишилась своей шляхетской интеллигенции, и Кисель причислял себя к ее остаткам, с тревогой глядя на новые поколения, которые уже не помнили былых времен и которым пээнэровская действительность — по его мнению, совершенно абсурдная — казалась нормальной.

Будучи человеком проницательным, он понимал, что не может все время заниматься лишь коммунизмом, однако иначе просто не мог. Временами его спасала музыка, но, когда он писал свои фельетоны, постоянные цензорские купюры напоминали ему об отсутствии свободы. Его романы, издававшиеся за границей под псевдонимом Томаш Сталинский, были подчинены этой навязчивой идее и, возможно, из-за этого были скучны.

В «Дневниках» можно найти целый перечень польских мнений о Западе, то есть выпадов против него. Чаще всего встречаются слова «дураки» и «идиоты», иногда «циники», «трусы» и «прохвосты» (это о французах). Поскольку шла борьба за планету, Кисель рассматривал все явления с точки зрения военной необходимости. Плохо было всё, что размягчало: патлатые, наркоманы, маоисты, анархисты, а хорошо — то, что способствовало жесткой линии в отношении Москвы. Он считал, что проиграла не только Польша, но верил, что и Запад проиграет — из-за наивности и замкнутости в своих проблемах. Упреки по адресу Ежи Туровича касались прежде всего Второго Ватиканского собора, который либерализировал и размягчал католичество. Почему Турович выступал за Собор, если это западные, ненужные Польше дела? У польской Церкви совсем другие заботы.

Несмотря на подобные крайности, «Дневники» дают точную картину польских надежд и разочарований и объясняют, почему в Польше самым популярным американским президентом был Рейган с его жесткой политикой в отношении «империи зла».

При всех различиях между нами мы со Стефаном принадлежим к одному поколению, и наша реакция на многие явления была сходной. Однако структура моего ума была совсем иной, нежели его. Прежде всего я умел противостоять политизации. Оказавшись на Западе, я должен был вести разъяснительную работу, говорить о коммунизме, о котором тамошние люди не знали и не хотели знать. Я расплатился за свою свободу несколькими книгами, но сразу сказал себе: хватит — и не пошел дальше. Что было бы, если бы я себя не ограничил, показывает пример Леопольда Тырманда [275] , друга Киселевского. В Америке Тырманд резал правду-матку о коммунизме, но так, словно его голос раздавался в абстрактном пространстве, а не в обществе, где были свои разделения и излюбленные идеи. Поэтому его слушали прежде всего крайние консерваторы, и он стал редактором крайне консервативного журнала, в результате чего уже не мог влиять на широкое общественное мнение.

Вероятно, меня сдерживала тактика (такой союз был бы неэффективным), а также сознание иного призвания. Если бы я стал политическим писателем, то сузил бы и обеднил свои возможности.

К счастью, в своих пессимистических прогнозах Кисель ошибался — и не он один. Но его прямота замечательна. Он высказывал мнения о Польше и поляках, которые никто другой не решился бы произнести вслух.

Трудно представить себе второго такого чудака, как Стась. У меня была возможность хорошо узнать его, так как в гимназии Сигизмунда Августа мы почти всё время учились в одном классе. Родом он был из Украины. Сын поляка и русской, он хорошо говорил по-русски и по-украински. В Вильно Стась жил под опекой своего единокровного брата Петра Ковнацкого, сотрудника «Дзенника виленского». Здесь я позволю себе небольшое отступление. Эта газета, одна из трех польскоязычных в городе, представляла интересы Национальной партии. «Курьер виленский» под редакцией Казимежа Окулича — как говорили, масона — был рупором демократически настроенных пилсудчиков, а «Слово» под редакцией Станислава Мацкевича считалось органом консервативных «зубров», то есть крупных землевладельцев. Патриотичный и набожный «Дзенник виленский» был предметом издевок из-за своего расположения — его редакция находилась на втором этаже дома, первый этаж которого занимал известный в городе публичный дом, то есть попросту бордель. Виленская Национальная партия [276] была одержима ненавистью к санации. Не без причин — достаточно упомянуть об избиении деятеля националистов, доцента Станислава Цивинского (того, который знакомил меня с Норвидом [277] ), офицерами за то, что в какой-то своей статье он нелестно выразился о Пилсудском. Военная катастрофа 1939 года не положила конец этой вражде, а, напротив, дала повод для сведения счетов. Петр Ковнацкий написал тогда брошюру, в которой излил весь свой гнев за поражение, возлагая ответственность на санацию. Соавтором брошюры был, как ни странно, Юзеф Мацкевич, сотрудник «Слова», до войны не имевший с национал-демократом Ковнацким ничего общего. Их объединили ярость и отчаяние перед лицом страданий отечества. Но в Вильно это глумление над поверженной Польшей межвоенного двадцатилетия восприняли плохо, и мне кажется, что именно с той брошюры началась серия обвинений в предательстве, преследовавших Юзефа Мацкевича.

После советской оккупации Петру Ковнацкому удалось каким-то образом избежать вывоза на восток (Станислав Цивинский был вывезен и погиб в лагере). Но во времена немецкой оккупации он участвовал в подпольной деятельности, был арестован и замучен в Освенциме. Когда я рассказываю о таких случаях американцам, они не могут поверить, что немцы убивали убежденных антисемитов. В том-то и дело, что убивали.

В школе Стась не обнаруживал ни малейшего интереса к политике. Он был полностью поглощен одним увлечением — конструированием коротковолновых приемников и передатчиков, а также разговорами и перепиской с множеством подобных радиолюбителей со всего мира. Его комната напоминала лабораторию. Учебе он посвящал минимум времени, оценки получал хорошие, но не блистал. Участвовал он и в наших спортивных затеях. Зимой, поскольку город расположен среди довольно крутых холмов, a снегу было много, мы с бешеной скоростью катались на санках. Однажды санки врезались в дерево, и Стася отвезли в больницу, где у него обнаружили такое размозжение селезенки, что пришлось ее удалить. Вопреки ожиданиям врачей, Стась жил себе и жил. В момент смерти ему было за восемьдесят.

По окончании школы Стась поступил в Варшавскую политехнику, а затем, защитив диплом, провел год в Англии. Это случилось в результате небольшой хитрости. После моей годичной стипендии в Париже Фонд национальной культуры использовал меня в качестве советника в области литературы. Чтобы поддержать заявку Стася, я прибегнул к изощренной уловке: откуда, спросил я, такой дисбаланс, почему гуманитариям дают стипендии, а молодые инженеры ничего не получают? Аргумент подействовал, и Стась отправился в Кембридж, что отчасти повлияло на его дальнейшую судьбу.

После военной катастрофы 1939 года Стась оказался в Бухаресте, где благодаря знанию английского устроился на работу в британское посольство: он отправлял в Англию польских летчиков. Затем сам пошел по этому пути и в Англии поступил в Королевские военно-воздушные силы. Участвовал в итальянской кампании, летая в качестве радиооператора на двухместных самолетах-разведчиках, и тогда, находясь в Алжире, полюбил арабов.

Ванда, на которой он женился до войны, осталась в Варшаве. Она работала служащей на металлургическом заводе в Праге, и благодаря ей я получил аусвайс рабочего этого завода — она сделала его мне, когда после уничтожения моего виленского паспорта у меня не было ни одной бумажки. Может быть, этот аусвайс и не обеспечивал надежной защиты, но все же это было лучше, чем ничего. Сразу после окончания военных действий ей удалось перебраться в Германию, а оттуда в Англию, где они со Стасем за что только не брались, чтобы заработать. Например, некоторое время они ездили с передвижной лавочкой по польским военным лагерям и продавали колбасу. Затем эмиграция в Соединенные Штаты, где началась удивительная карьера Стася в университете. Впрочем, не в одном. Он был хорошим преподавателем, но не задерживался нигде больше года и, постоянно перемещаясь, объехал весь континент. Причиной было его специфическое чувство юмора. Выражалось оно в том, что он с каменным лицом высказывал мнения, приводившие его собеседников в бешенство, причем никогда не было понятно, говорил он всерьез или валял дурака. Например, он мог рассказать коллегам-евреям о том, как евреи используют кровь христианских младенцев для изготовления мацы. Впрочем, если эта история свидетельствует скорее о пристрастии к черному юмору, то другие его антисемитские высказывания дают некоторое представление о его истинных взглядах. Он всегда был на стороне арабов и глумился над государством Израиль. Все сильнее он подчеркивал и свой антисемитизм. Постоянные провокации и полное пренебрежение к их последствиям обычно приводили к тому, что спустя несколько месяцев он изрядно надоедал своим коллегам-профессорам.

Кроме того, Стась любил сутяжнические провокации, о чем свидетельствует его тяжба с федеральным правительством, когда, закончив преподавание, он работал инженером на заводе Локхида. Поскольку это было оборонное предприятие, в некоторых отделах нужна была высокая clearance, то есть допуск к государственной тайне. Сначала у Стася была clearance высшей степени, а затем ему снизили ее на один уровень, поскольку, как было отмечено в его личном деле, он выписывал парижскую «Культуру». Но это же антикоммунистический журнал! Кому охота разбираться — достаточно того, что он на языке страны из-за железного занавеса, а это говорит о нездоровых интересах. Случилось так, что вскоре после этого Стась побывал на какой-то правительственной конференции, для участия в которой требовалась clearance высшей степени. И тогда он подал на правительство в суд за допуск к участию в конференции лица без необходимых полномочий.