Не затронутый разрушениями БП, находящийся на стыке речной и сухопутной магистрали торгового пути, Муром сделал ставку на воспроизводство и перепродажу рабов. Это оказалось удобно его боевитым и промышленным соседям, от Орды до самых до окраин, с южных гор до северных морей. Мирный, великий и могучий Муром рос и богател, столетиями не зная войн и разграблений. В нём как нигде больше в пределах обитаемого мира встречались библиотеки, храмы, театры и больницы. Издательства выпускали дешёвые книжки для досужего упокоения рабов, кто жаждал культурного веселья, мог за пятачок сходить на комедиантов или в цирк, а заботливые доктора быстро оказывали квалифицированную помощь битым и резаным поклонникам буйного отдыха, приводя в порядок рабсилу. В храмах специально обученные жрецы скармливали рабам умело изготовленный духовный продукт. Даже расставленные по городу статуи атлетов несли ответственную идеологическую нагрузку. Быдло непроизвольно сравнивало себя с ними и сознавало собственную убогость и ничтожество. Крепко привитая идея личного несовершенства позволяла надёжней контролировать рабов и подчинять гостей города.

Всё это новгородцы увидели на следующий день, когда чёртов ниндзя убил губернатора.

За окном громыхнуло так, что в столовой прогнулись и задрожали стёкла.

«Собралась гроза», — подумал Щавель, грациозно отклоняя от себя тарелку и зачерпывая серебряной ложкой янтарный бульон.

Командир был одет в новенький камлотный сюртук брусничного цвета, прикупленный с утра в магазине «Башторга», что на Ямской возле Невольничьего рынка, где знатный работорговец Карп с выгодой продал приобретённых в Дмитрове мужиков. Щавель оставил при себе грамотного раба Дария Донцова и новообращённого Мотвила, остерегаясь поторопиться и продешевить. Прочий живой товар старый лучник с лёгкостью пустил с молотка. Нужда в наличных возникла острая — накануне, вскоре по прибытии к месту временной дислокации в муромских казармах, мэр прислал приглашение отобедать.

Попасть на субботний обед к мэру считалось большим успехом у местных интеллектуалов. Князь Велимир Симеонович Пышкин обожал застольную полемику, считая её изысканным дополнением к трапезе наравне с хорошим вином и заморскими яствами. Ради неё мэр устраивал свои знаменитые субботние обеды, на которые сводил избранных представителей высшего света из числа ценителей красноречия и специально подобранных гостей. Сегодня он устроил «варварский» приём, искусно собрав к главному блюду дикого боярина из Тихвина и колоритного работорговца, нанятого новгородским князем для санации великорусской глубинки от нежелательного элемента. Оппонировать им был вызван зверь — почётный гражданин города, видный меценат и покровитель муромских муз издатель Отлов Манулов.

После перемены блюд гостей обнесли вином знаменитого урожая 2321 года, красным как кровь «Негру де Пуркарь», напоённым сладким ароматом ягод. То был лучший товар, какой приднестровские аборигены могут сделать руками.

— Отведайте жаркое из карлика, — потчевал Щавеля любезнейший князь Велимир Симеонович, когда массивная серебряная крышка уплыла в руках дворецкого в руки ливрейного слуги. — Хороший карлик, домашний. Ещё вчера шутки шутил.

— Людей на ужин приглашать надо с утра, чтобы успеть их приготовить, — с лёгким акцентом произнёс Отлов Манулов, при этом дамы, сидящие за столом, захихикали.

— Дрессированного брали или сами воспитывали? — с профессиональным интересом справился Карп.

— Из третьих рук достался, — пожал плечами Велимир Симеонович. — Сначала в аренду брали, а потом пришёлся ко двору и я выкупил его у прокатчика. Поселил подле себя, с ладони кормил, репетитора нанимал из Драматического театра с целью натаскать по технике скетчей. Хотел по-хорошему приручить, но шут перестал замечать края и намедни допетросянился.

— Закономерно, что хозяин поглощает своих рабов, пастырь — паству, а казна — природные ресурсы, — заметил Щавель, нарезая серебряным ножиком кровоточащую филейную часть и придерживая толстенный ломоть серебряной же вилочкой. — Всегда должен быть кто-то, кто следит за ходом, поощряет благие дела и карает косячников. Оттого справедливо, что ему первому достаются все ништяки, которые он сам же распределяет.

— Я у себя в издательстве всегда говорю: пожалел плётку — сгубил автора, — подал голос Отлов Манулов.

Щавелю помстилось, что он слышит злокознённого владельца художественной артели Аскариди. Интуиция опытного командира подсказала, что он имеет дело с акулой творческой отрасли почище покойного грека. Отлов Манулов был пожилым человеком, сохранившим юношескую осанку и орлиный взор. Огненные глаза под сросшимися бровями впечатляюще смотрелись под курчавой шапкой чёрных волос, обильно усыпанных проседью. Он был одет в серебристо-голубую визитку, подчёркивающую стать, галстук бантом, свидетельствующим о принадлежности к творческому цеху, и белоснежную сорочку с плиссированной манишкой.

— Вот и я сказал: не можешь быть душой компании, станешь украшением стола, — добавил мэр, приглаживая пышные, соединённые с бакенбардами усы.

— Людей со скудным разумом Господь считает лучшими, поэтому и создал их так много, — изящно заметил Отлов Манулов. — Тем самым Творец милостью Своею избавил нас от забот о пропитании.

— Позвольте спросить, чем вы занимаетесь? — стараясь держаться в меру принятой здесь куртуазности, но без муромской вычурности и жеманства, осведомился Щавель и добавил: — Я слышал, вы издатель.