Михан примолк. Насупился. По количеству боевых Жёлудь его обскакал.

— Читал книгу Никития Афанасьева-сына «Хождения под мухой»? — наконец спросил он.

— Нет.

— А-а, ну да, — глумливо протянул Михан. — Ты же читать не умеешь.

— Михан, ты сидишь и пердишь, на тебя не угодишь, — вспылил Жёлудь.

— Молчи, дурак, — окрысился Михан.

— Жёлудь и десятники, срочно зайти в канцелярию! — разнёсся по спальному расположению командный голос Литвина.

Щавель умирал, как подыхают животные — просто лежал и ждал. Напрасно Альберт Калужский давал ему нюхать ароматическую соль. От неё свербело в носу и малость прояснило голову, но силы всё равно таяли.

Когда ушёл Воля Петрович, насмотревшийся на безрезультатность лечения, Мотвил повеселел. Сел на шконке, скрестив ноги по-татарски, положил руки на колени и застыл как истукан. Растянутые до плеч мочки были пусты, из них вынули артефакты. Массивное лицо, украшенное затейливой татуировкой и шрамовым узором, волшебным образом воспринимало окружающую действительность наподобие запасного зрения. От него веяло нездешним жаром, плотным и нехорошим. Защитная аура держалась на оставшихся в теле камнях Силы. Тонкая повязка на глазах была чистой, на опалённой голове появилась розовая кожа. Лечение живым нутряным салом дало чудесный результат.

— Как мы себя чувствуем? — склонился над лучником Альберт Калужский. На лоб легла мягкая ладонь. — Ну, ничего-ничего, — огорчённо продолжил целитель. — Сейчас мы промывание сделаем.

Он вышел. Мотвил слегка наклонил голову, будто прислушивался к дыханию Щавеля.

— А ты, боярин, не боишься смерти, — обнаружил он сверхъестественную проницательность. — Ты давно как будто частично умер. На тебе лежит королевское проклятие. Скажи мне напоследок, тебе ведь уже всё равно, что ты натворил?

«Я убил Царевну-Птеродактиль, — подумал Щавель, мысли текли неторопливо. — Последний, с кем я разговариваю, мой раб. Вот оно, проклятие птеродактилей. Я умираю в тюрьме, и даже мой пленник взял надо мной верх».

— Я любил Царевну-Птеродактиль, — мёртвым голосом вымолвил он.

Мотвил аж дышать перестал. Прислушивался к чему-то ему одному доступному. Хмыкнул задумчиво и так гулко, будто мешок муки уронил на пол мельницы.

— Вот, значит, кто её уконтрапупил, — проговорил он и вновь надолго замолчал, но потом снова произнёс: — Расчленёнка в реакторном зале тоже твоих рук дело?

Щавель не ответил. Мотвилу и не требовалось.

— Как оно в мире складывается, — изрёк он, сопоставив и проанализировав. — Тесно же сплетаются пути-дорожки. То-то я думаю, откуда в тебе столько свойств и умений, если ты не шаман.

Сырость и хлад нарастали внутри, добираясь до сердца. «Скоро всё, — подумал Щавель. — Будет быстро. Что я умею?»

За два десятка ярких лет, прожитых по возвращении из Чернобыля, Щавель открыл в себе немало новых качеств, полученных от плоти и крови Царевны-Птеродактиль. Как-то само собой возникло понимание языка зверей. Не брали чары эльфов и людское колдовство, разносимое по воздуху и эфиру. Щавель практически не болел и не промахивался из лука. Наверняка, были и другие свойства, сказавшиеся на несчастном Жёлуде, которого Щавель особенно любил, чувствуя вину, хотя ценил менее старших сыновей. Старшие были дельными. Корень в отсутствие отца правил Тихвином. Орех командовал войском и охотился по лесам на разбойников, лахтарей и шюцкоровцев, когда последние, одни с востока, а другие с запада Ладоги имели дерзость проникать в приграничные владения светлейшего князя ради учинения бессмысленных зверств. Только Жёлудя к государственному делу пристроить не получалось. Вначале Щавель надеялся, что бестолочь уйдёт с малолетством, но парень достиг девятнадцати годов и остался пригоден только для несения службы в нижнем чине. «Проклятие птеродактилей это монета, одна сторона которой из золота, другая из добра,» — решил для себя он.

— Это редкая награда, понимать язык зверей, — шаман по-особому прислушивался к безмолвному собеседнику и, хотя глядеть не мог, Щавель чувствовал на себе его пристальное внимание. — Ты догадываешься, боярин, что можешь становиться невидимым? Нет? А будь у тебя знаний побольше, ты мог бы летать. Не как птеродактиль и не как шаман, но мог овладеть умением полёта. Да что уж теперь. Тюрьма убьёт тебя. Она доест тебя изнутри и ты разойдёшься, как сахар в воде. Это случится скоро. Ты перейдёшь в мир тонких материй, но не освободишься. Централ удержит тебя в своих стенах. Централ — это большая сила. Ты будешь скитаться по его галереям вечно.

Щавель недвижно лежал, слушая хохот шамана.

Тоска и отчаяние накрыли старого лучника.

— Вечно! — восторжествовал шаман, настроившийся на волну сокамерника и просекающий движения его души. — Плен тебе, а не вольный лес. Я научу Петровича, и здесь, на тюрьме, ты будешь служить хозяину, как шнырь!

На галёре прошлёпали подошвы. Альберт Калужский опустил на пол камеры ведро тёплой воды. Звякнула ручка.

— Орёшь, на продоле слышно, — укоризненно сказал он.

Мотвил заткнулся.

Целитель поставил у шконки напротив головы Щавеля таз. Залез в свой медицинский сидор, порылся. Достал мешочек соли. Высыпал в ведро.

— Сейчас желудок прочистим, — ободрил он пациента.

Щавель закрыл глаза.

— Что значит «плох», что значит «не пошла»? — разъярился Литвин, когда Воля Петрович доложил о чрезвычайном происшествии.

Разговор состоялся в канцелярии при закрытых дверях. Выслушав начальника тюрьмы и не получив внятного объяснения, сотник пригласил Карпа.