— Хорошая, кошерная, — добавил он, словно уговаривая мутанта. — Её только немного крысокабан погрыз.

— Крысокабан — хорошо! — на китайский манер прицокнул языком Бобо. — Вкуснотища.

Михан с трудом вывинтил из кармана бутылку.

— Уцелела, — с удивлением отметил Жёлудь.

Михан вытащил зубами пробку, отпил, передал другу. Молодой лучник отхлебнул обжигающей жидкости.

— Ядрёна, — выдохнул он и разглядел в полутьме этикетку с изображённым жирными штрихами толстогузым мохнатым недочеловеком, опирающимся об землю костяшками пальцев. — Что это мы пьём?

— Гориллку, — пояснил Бобо, принимая бутылку, и произнёс загадочный в своей чудовищной неприличности тост.

Бутылка вернулась к Михану, а тот, не зная как теперь поступить, плюнул на приличия, подумал, что война всё спишет, и расконтачил посудину, обтерев горлышко рукавом. Засадил три глотка.

— Откуда ты такой взялся? — прохрипел он. — Выглядишь как китаец, говоришь как русский.

— Из Ленобласти. На Московском тракте стоит большое село Лю Бань. Там после Большого Пиндеца собрались уцелевшие питерские китайцы, отстроили заново и решили никуда больше не уходить.

— Там же радиация! — воскликнул Михан.

Бобо оттянул куртку, бросил взгляд за пазуху.

— Ну-у… вот, — как бы извиняясь, сказал он.

— Поня-атно, — протянул молодец, глядя на мутанта из рассадника, и тут же спохватился. — А ты радиоактивный?

— Когда надо, радиоактивный, когда надо, радиопассивный, — беспутно ухмыльнулся Бобо. — Любой каприз на усмотрение клиента.

— Тебе это нравится? Как ты здесь оказался? — не унимался Михан.

— Пошёл после срочки, — благожелательно поведал Бобо, выпитое на него никак не подействовало. — Когда вернулся из армии, понял, что в родном колхозе со скуки дрекнусь, вот и ушёл.

— Но тут…

— По мне, так самый ништяк, — признался трансвестит. — Деньги тут хорошие. Накоплю, свой бордель открою.

— Ты где служил? — спросил Жёлудь.

— В Луге, в батальоне охраны, дээмбэ две тысячи триста двадцать три-двадцать пять, осень. Мы ещё тогда чухну возгоняли слегонца во славу светлейшего князя.

Он приложился к бутылке, пока лесные парни переваривали услышанное.

— Так ты… настоящий боевой леголас, — с почтением вымолвил Михан.

— Да ладно, чего там, — застенчиво отмахнулся трансвестит.

Когда во лбу засел полновесный стакан, бойцов попустило. Они слезли с поленницы и двинулись, волоча ноги, к мирной земле.

— Что это было? — спросил Жёлудь. — У вас часто такое случается?

— Первый раз, — ответил китаец. — Завтра вернусь, узнаю что к чему.

— А ваш генерал Сунь Хунь Вчай, что-то не слышно его пулемётов? — сказал Михан.

— Без понятия, — сказал Бобо.

Расстались на проспекте Льва Толстого. Над крышами Шанхая летел в небо дым, зеваки толпились, глядя на разгул азиатчины. К ним выбегали шальные ходи и напуганные гости квартала. Звоня во все колокола пронеслись на гнедых рысаках пожарные дроги с баграми и лестницами, за ним поспевал паровой экипаж с бочкой и мотопомпой, гудя сиреной. Муромцы поглядывали в сторону суматохи и спешили по своим делам. Китайский квартал горел не впервые.

— Укроюсь на свечном заводе, — сказал Бобо. — Удачи вам, пацаны!

— Будь, — коротко сказал Михан.

— Что такое комбинированный способ? — Жёлудь задумчиво смотрел в землю.

Трансвестит бесстыже подмигнул.

— Как-нибудь встретимся, покажу.

— Спасибо, не надо.

— Я думал, тебе понравится, вот и подошёл, — признался Бобо.

Жёлудь ждал чего-то подобного и приготовился.

— Я только наполовину эльф, а вообще-то я человек, — упредил он гнусный смешок Михана.

— У всех свои недостатки, — на прощание сказал трансвестит.

Жёлудь сунул под мышку изрубленную дубинку негра-швейцара, и парни торопливо пересекли проезжую часть, спасаясь от испытующих взглядов прохожих и не желая нарваться на городовых.

— Насчёт лужского воинства надо запомнить, — пробормотал Михан.

— В роте языком не трепли, — сказал Жёлудь.

— Не дурной, — ответил стажёр.

На улице Мечникова им попался кривоногий выродок с фомкой, недолиходей, торопящийся примкнуть к погромщикам.

— Куд-да? — Михан лапнул его за засаленный пиджак, а Жёлудь заехал дубинкой по горбу.

Фомка полетела на панель. Гад вырвался и понёсся откуда пришёл, проклиная себя за тягу к нехорошему.

— Крути, верти, ворочай, загнанный рабочий! — проскандировал Михан в спину убегающему пролетарию.

— Поубивал бы, — буркнул Жёлудь.

— Так поубивал.

— Мало поубивал.

В темноте осунувшиеся и на себя непохожие парни добрели до казарм.

— Стой, кто и… — выкрикнул стоящий на фишке Желток и смолк, остолбенев.