– Мы потеряли этот сигнал, – пролепетал ведущий, сменяя Шеппарда на экране. – Мы… – Он замолчал, уставившись куда-то в пустоту.

– Бедняжка, – сказала Мелисса, глядя на него. – Больше всего ему хочется убежать и где-нибудь спрятаться.

– Но почему они интервьюировали Шеппарда? – спросил я. – Какое отношение имеет к этому экономист?

– Это его специальность – совать свой палец в любой интеллектуальный пирог, – проворчал Пейменц. – Он заявляет, что экономика – это естественный отбор, а естественный отбор – это экономика. У него есть какая-то небольшая степень в биологии, и этого достаточно, чтобы он мог высказываться, не боясь, что его засмеют.

– Мы… теперь мы перейдем… – Ведущий рылся в бумагах на своем столе, как будто они могли ему пригодиться. – У меня здесь где-то… – Он посмотрел мимо камеры. Его нижняя губа задрожала. На него упала чья-то тень. Он рванулся со своего места, покинув кадр, и изображение на экране растворилось в снегу.

Однако звуковой сигнал еще какое-то время продолжал работать.

– Они! – Судя по всему, это был голос того же ведущего, но он был искажен расстоянием и ужасом.
– … Демоны, прямо… моя семья… прошу вас… оставайтесь… Нет!

Затем раздался голос, говоривший на каком-то языке, которого я не смог распознать. Голос был вкрадчивый, мягкий как шелк; но шелковая лента уводила в бесконечные пространства тьмы.

Профессор нырнул вперед, проехавшись животом по кровати по всей ее длине, и ткнул пальцем в кнопку встроенного в телевизор цифрового диктофона, чуть не своротив этим движением сам телевизор.

– Папа! Есть же пульт! – воскликнула Мелисса.

– Тихо, девочка!

Голос бормотал и бормотал сквозь шорох помех и снег на экране на каком-то неизвестном языке, то возвышаясь, то падая в тягостно незнакомых ударениях и ритмах.

Когда шелковый убийственный голос закончил свою проповедь, телевизор окончательно смолк; не было слышно даже шороха статических разрядов.

– Это… это было похоже на… кажется, на греческий? – предположила Мелисса.

– Да нет, не думаю, – промурлыкал профессор, вычесывая короткими толстыми пальцами крошки из бороды. – Если нам сейчас удалось сделать запись, то ее перевод будет входить в планы нашей кампании. – Он осмотрелся вокруг. – Так вот она, комната моей дочери!

– Ты бывал здесь много раз, папа, – сказала она, – врывался в любое время, чтобы сказать мне что-нибудь, что легко могло бы подождать.

– Бывал, но никогда не всматривался по-настоящему, – возразил Пейменц. – Так, как надо.

Вдоль двух стен комнаты громоздились книжные полки из неструганых досок; стойками, поддерживавшими верхние полки, служили стопки книг. В одном углу высился зиккурат старых журналов – полная подборка «Видений». Третья стена была оккупирована тщательно продуманным самодельным алтарем Софии, женского воплощения мудрости: дюжина изображений богини – индусских, греческих и других – окружала Черную Мадонну, африканизированную Деву Марию. Углы комнаты были завешаны пыльными лиловыми и зелеными шарфами, а стол у кровати был покрыт ожогами от упавших палочек благовоний. Напротив алтаря был повешен постер Джейсона Столла, популярного киноактера, которого я возненавидел с того момента, как увидел его на стене у Мелиссы. Он был молод, мускулист, с чувственными глазами, самоуверен и одет с модным минимализмом.

«Каждой женщине нужно что-нибудь в этом роде», – подумал я.

Книги, распиханные повсюду, были по большей части романами и старыми учебниками – она три года обучалась гуманитарным наукам, – а также невразумительными томами, посвященными «забытому знанию», которые давал ей читать отец.

Из коридора донесся чей-то вопль, протяжный и хриплый. Во входную дверь отчаянно забарабанили, затем стук резко оборвался.

До этого момента наши эмоции были заморожены, нависнув над нами, как остановленный кадр репортажа о цунами. Теперь пленка закрутилась вперед, и наши чувства обрушились на нас. Люди могут по-разному реагировать на один и тот же раздражитель. Но мы, все трое, чувствовали одно и то же и знали, что разделяем это чувство. Словно на нас защелкнули стальные цепи, которые до этого хранились где-то в холодильнике, и мы все трое одновременно съежились, почувствовав на себе ледяные оковы.

Мелисса заговорила посреди свернувшегося спиралью молчания:

– Папа… – Ее голос был очень тонким. – Это что-то вроде Армагеддона?

Он колебался лишь мгновение.

– Нет, не думаю.

Я посмотрел на него с удивлением. Он кивнул:

– Да-да, именно так. Я не думаю, что это Армагеддон, библейский или какой-либо еще.

– Но, – спросил я, – что нам тогда делать? Я хочу сказать, если мы не собираемся просто сидеть и ждать, пока…

Пейменц протянул руку к стопке книг, вытащил «Новую оксфордскую аннотированную библию» и привычно перелистал, ища нужное ему место. Он прочел его вслух:

– Книга Иова, глава пятая, стихи семнадцатый и восемнадцатый: «Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителя не отвергай. Ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает их; Он поражает, и Его же руки врачуют».

Положив книгу на кровать, он задумчиво накрыл ее ладонью.

– Следует исходить из предположения, что все, что происходит сейчас, происходит по какой-то причине. Что бы ни происходило, у человека на это всегда есть соответствующий отклик. Вполне оправданный отклик, наряду с естественными реакциями – страх, гнев, любая эмоция. Даже во времена ужаснейшего геноцида у людей находился соответствующий отклик, хотя физическое сопротивление и было невозможно. Даже тогда, видя, как отбирают и убивают их детей, люди находили ответ, психологически уместный в этой ситуации. Порой тяжело дойти до такого состояния, где возникает подобный ответ, но это возможно. Мы найдем такой ответ, который будет согласоваться с нашей ситуацией.