Ведущая взяла газету.

— «Страх — мать зла, а насилие — крик помощи заплутавшего ребенка. Именно страх лежит в основе молодежного насилия, которое мы наблюдаем сегодня. Страх вырасти в обществе, где ты не можешь найти достойное место».

Ведущая положила газету и посмотрела на Еву:

— Хорошо сказано. Ситуация действительно настолько серьезна?

— И да, и нет. Когда я пишу «бессмысленное молодежное насилие», я имею в виду особый вид насилия, производимый конкретными индивидами, в ограниченных масштабах. Дело в том, что не вся молодежь совершает такого рода действия, напротив, это довольно небольшая группа людей.

— Но все-таки все мы были шокированы опубликованными в Интернете фильмами с жестоким избиением бездомных. Кто стоит за этим?

— Травмированные дети, в корне сломленные дети, которые так и не научились состраданию из-за предательства мира взрослых. Теперь они вымещают свою боль на людях, еще более слабых в их глазах, в данном случае на бездомных.

— Какую хрень она несет!!! — не выдержал парень в темно-зеленой куртке.

Его товарищ потянулся за пультом.

— Подожди! Я хочу послушать.

Женщина на экране покачала головой.

— Кто же виноват? — спросила она.

— Все мы, — ответила Карлсен. — Все, кто участвовал в создании общества, где молодые люди оказываются настолько незащищенными, что теряют человеческое лицо.

— Как, по вашему мнению, мы можем исправить ситуацию? Можно ли ее исправить?

— Это вопрос политический, его решение зависит от того, на что общество расходует ресурсы. Я могу только описывать, что происходит, устанавливать причины и выявлять последствия.

— Леденящие кровь фильмы в Интернете?

— В том числе.

Парень нажал кнопку на пульте. Когда он клал пульт на стол, на предплечье у него показалась небольшая татуировка. Две буквы в кругу: «KF».

— Как звали бабу? — спросил второй.

— Карлсен. Нам пора валить в Ошту!

Эта ночь могла быть запечатлена на картине Эдварда Хоппера, [12] если бы он был шведом и находился восточнее Стокгольма в лесу у озера Йерлшён. Эта сцена.

Художник поймал бы свет единственного фонаря, качавшегося на металлическом столбе, запечатлел бы, как мягкий желтый огонек освещает длинную пустынную дорогу, асфальт, пустоту, мрачную зеленую тень леса, а прямо у кромки освещенного островка — одинокую фигуру, мужчину, уставшего, высокого, сгорбившегося, возможно, идущего к свету, а может, от него… живописец остался бы доволен пейзажем.

А может, и нет. Его, вероятно, разочаровала бы модель, которая, неожиданно свернув вбок и исчезнув в лесу, оставила бы живописцу лишь пустынную дорогу.

«Модели» было все равно. Он направлялся к сараю. К частично развалившемуся деревянному убежищу за заброшенным складом. Крыша сарая защищала от дождя, стены — от ветра, пол — от самого лютого холода. Никакого электричества, но зачем оно ему? Он знал, как выглядела обстановка внутри. Собственный внешний вид он забыл несколько лет назад.

Здесь он спал. При удачном раскладе. При неудачном, как сегодня, к нему подкрадывалось нечто. То, чего он так боялся. Не крысы и не тараканы; животные могли красться сколько угодно. Нечто появлялось изнутри. Из давно минувших событий. И с ним он справиться не мог. Не мог раздавить камнем или отпугнуть резкими движениями. Даже крик не помогал. Хотя он пытался, и сегодня тоже, пытался убить это криком, но знал, что попытки тщетны. Человеку прошлое не убить, крича. Даже за час непрерывного крика. Он только портит связки. А покричав, принимает то, что не хочет, потому как оно помогает и разрушает одновременно. Лекарства. Галоперидол и диазепам. Которые убивают то, что крадется, и усмиряют крик. И парализуют очередную частицу достоинства.

Потом человек отключается.

Бухта с тех пор ничуть не изменилась. Скалы стояли на старом месте. Широкий берег, изгибаясь, окаймлял те же опушки. Во время отлива берег по-прежнему высыхал крупной полосой, вплоть до остановленного моря. С этой точки зрения и двадцать три года спустя у Хасслевикарны ничего не изменилось. Красота и спокойствие, как и прежде, наполняли пейзаж. Тот, кто сегодня пришел сюда за наслаждением, едва бы мог представить, что произошло здесь много лет назад.

Именно здесь, в такую же ночь, в ночь наступления сизигии.

Из зала прилета в аэропорту «Ландветтер» он вышел в короткой кожаной куртке и черных джинсах. Переоделся в туалете. Багажа не было, поэтому он сразу направился к стоявшим в ряд такси. Сонный приезжий вывалился из первого автомобиля и открыл одну из задних дверей.

Дан Нильссон сел в машину.

— Центральный вокзал.

Там его ждал поезд в Стрёмстад.

Волнение чувствовалось, еще когда «Костервог» выходил из порта. Красный паром качало. С каждой морской милей качка становилась все сильнее. Все Северное море бунтовало. Когда скорость ветра достигла 9–10 метров в секунду, Оливия испытала неприятные ощущения в животе. Обычно девушка не страдала морской болезнью. Она много времени проводила на воде, плавая на лодке с родителями, в основном вблизи шхер, но там море тоже бывало неспокойно. Только продолжительная сильная качка вызывала у нее дискомфорт. Как сейчас.