Похоже, дамы примеряют всё-таки бельё, потому что в комнату уже двенадцатый раз под их негодующие крики заглядывает сексуальный маньяк Тарасевич из второго отдела. Погуляет себе между столами, расскажет анекдот и выскочит. Причём и входить, и выходить он старается внезапно, чтобы использовать фактор неожиданности, но у него пока ничего не получается.

Женщины наконец удалились. В дальнем конце комнаты опять кто-то новенький. Здоровенный, в чёрных штанах и красной рубахе. Топором над головой машет. А стол ему выдали отличный: старинный, дубовый, крепкий, с мордой на фасаде. Вообще с этим дальним концом периодически происходит странное: стена там какая-то ненормальная, будто туманная, и из этого тумана то мебель дополнительные появится, то новые сотрудники - вроде этого бугая, в своём углу и обитают, к нам не подходят, ни с кем не общаются. Мы тоже к ним стараемся не приближаться. Всё равно посидят они немного, посидят и исчезают без следа. А иногда там опускается тьма, только ветер воет и звёзды мерцают. Надо бы в Академию наук написать, но лень.

Хлопает дверь, и в комнату входит ассириец. Два его малолетних соплеменника раскатывают перед ним красную ковровую дорожку. "А кому сапоги-ботинки чинить, набойки набивать, молнии подшивать, туфли ремонтировать, квартиру обчистить, жену увести?" - гнусаво поёт он и внимательно оглядывает нас. "Ничего не надо?" - удивлённо переспрашивает он. Мы молчим. "Ладно, посмотрим", - мстительно говорит ассириец и удаляется. Ковёр сворачивают и выносят. Кто-то зловеще хохочет. Мы оборачиваемся на звук. Там никого нет.

Из коридора доносятся мерные разрывы. Это школьники из соседнего круглогодичного пионерлагеря "Юный садист" метают гранаты - готовятся к "Зарнице". А может, и не школьники. Может, это соседний отдел к районной спартакиаде подготовку ведёт. Спортивных гранат в конторе нет, но Фомин как-то по случаю достал боевые. Вот они и бросают те, что есть. Всё равно тренировка.

"Ложись!" - заорал кто-то, и в центр комнаты падает граната. "Доигрались", - успеваю подумать я, валясь под стол. Другие мужчины среагировали мгновенно и защитились кто чем сумел. Милочка, как позже выяснилось, две секунды из отпущенных пяти решала, выпрыгнуть ей из ванны и укрыться за её боком или нырнуть, рассчитывая на особую крепость французской пены. В конце концов она выбрала второе. Порфирий Иванович спрятался под кресло-качалку. Раздался щелчок. Мы замерли, но взрыва не последовало. От гранаты начал распространяться неприятный запах. Вбежал радостный Михаил Соломонович в щегольской зелёной телогрейке и в противогазе.

"Учения по гражданской обороне, - хихикая, объявил он и добавил.
– Фу-газы. Язвы по всему телу. Бесплодие, Через пятнадцать секунд смерть. По нормативу". Забрал свой снаряд и ускакал радовать других.

Вошла лошадь. Остановилась около моего стола. Я дал ей консервы "Морковка в морковном соусе". Местного производства. Больше ничего не было. Съела, поблагодарила ржанием и, потрясая гривой, ускакала.

Явился шеф. Побродил возле столов, Милочкиной ванны. Сказал "мда" и собирался уходить, когда увидел громилу в красной рубахе. Шеф долго озадаченно смотрит на громилу, а тот - на шефа. "Зайдите ко мне", - говорит шеф. Громила бледнеет и исчезает в тумане. Шеф пожимает плечами и удаляется к себе.

Пришёл Куперовский. Значит, скоро обед. В предчувствии его женщины вернулись и поставили на плитку чайник. Он у них медный, трехвёдерный, с гравированной надписью на боку: "Дорогому Николеньке от любящей его супруги Александры Фёдоровны и святого наставника Григория". Кто такой этот Николенька, никто не знает. Надпись старинная, с ятями. Чаепития занимают; важное место в жизни наших дам. Как и примерки. Иногда они совмещают оба занятия, и тогда снуют вокруг стола в весьма странных нарядах, вызывающих повышенную активность Тарасевича. Чайная церемония помогает женщинам отвлечься от тягот быстротекущей жизни. Поэтому чай то греется, то распивается. "А кто у нас сегодня дежурный?" - нараспев выкликает одна из дам. "Я!" - с готовностью отвечает другая и убегает в соседнюю комнату к холодильнику. Вскоре она с натугой прикатывает оттуда двухсотграммовую баночку чёрной икры. "0-о-о", - в экстазе тянут дамы. "А что у нас сегодня к чаю?" - задаёт второй ритуальный вопрос дама-распорядительница. "А вот что!" - хором отвечают остальные и начинают вываливать на стол бутерброды с маслом, сыром и колбасой, отдельно хлеб, масло, сыр и колбасу, печенье, конфеты, сметану, яблоки, груши, дыни, тыквы, арбузы, ананасы, кокосы, фикусы, кактусы, плоды хлебного дерева, жареного хека, копчёную сельдь, солёного сига, мороженую ставриду, сушёную тарань, варёную акулу, мочёного кита, живого кальмара в собственных чернилах, грибы солёные, сушёные, копчёные, жареные, сырые и и ядовитые (мухоморы, по-моему, принесла Корнеплодова; сама, небось, есть их не будет). В центр стола, рядом с чайником, ставят четырёхлитровую бутыль с мутно-зелёным содержимым. Неужели?! Нет, всё в порядке, сухой закон не нарушен. Это всего-навсего сок манго баночный, пропущенный через мясорубку и топлёный двенадцать часов вместе о солёными огурцами под томатным соусом в пьяном виде мужем одной из наших сотрудниц. Кажется, всё. Нет, вот ещё одна достаёт из сумочки и водружает на стол торт в виде индийского храма любви. Дамы смотрят на лежащее перед ними изобилие. "Приятного аппетита", - командует распорядительница, и они, мило щебеча, будто хор адыгейцев на фоне родимых гор, приступают к приёму пищи. Как говорил наш старшина в военных лагерях, будь они трижды прокляты, аминь. К женщинам присоединился Порфирий Иванович, которого они всегда подкармливают. Лёва незаметно утащил у них ананас и доедает его за своим столом. Идиллическая картина. "Группа сицилийских крестьян отмечает счастливое завершение кровной мести". Прекрасная половина нашей комнаты, усиленная Порфирием Ивановичем и частично Лёвой, сметает всё. Только кальмар выпустил новое чернильное облако и скрылся в коридоре, да кит ожил, испугался и пырнул в океан. Впрочем, их исчезновения в общей сутолоке никто не замечает.

Неожиданно сама по себе заработала выключенная радиоточка и замогильным голосом, от коего волосы на голове зашевелились, объявило: "Оставаться на своих местах! Сейчас войду я!!!" Радио смолкло, но через десяток секунд снова ожило и добавило: "Говорил Михаил Соломонович Фомин-Залихватский". И на этот раз отключилось совсем.

Через пять секунд после оповещения во все комнаты одновременно зашёл Фомин. Отклонения от тождественности были, но незначительные. Так, у нас он появился в своей любимой зелёной телогрейке, в тот же миг в соседнюю комнату заглянул в смокинге, а в один из отделов, как выяснилось, - вообще в кителе. Остановился в центре, выкинул вперёд руку и запел: "Если завтра война". Допев, Михаил Соломонович со слезами на глазах и просветлённым лицом возгласил: "Товарищи! Несколько дней назад в степях под Тоцком высадились марсианские боевые соединения с агрессивными намерениями. В целях проверки боеготовности, а также обеспечения выполнения офицерами запаса своего священного долга решено привлечь к отражению наступающего противника вас. Я имею в виду - мужчин. От лица дирекции и от своего личного лица я могу добавить, что все погибшие будут занесены в Почётную книгу нашей организации навечно. Их барельефы выбьют на фасаде нашего здания. Их именами будут названы комнаты, коридоры, подсобные и служебные помещения. Их фамилии будут оглашаться их товарищами во время утренней поверки сотрудников организации. Слава погибшим героям! Изувеченные и искалеченные герои будут материально поощрены из директорского Фонда. Поздравляю вас, товарищи! Ур-р-ра!!!"

Мы хором сказали: "Ура".

Михаил Соломонович сделал паузу, ожидая троекратного повторения. Троекратно кричать мы не стали. Пауза затягивалась. Фомин недовольно поджал губы, но продолжил уже более буднично: "Для мужчин сегодняшний рабочий день завершён. Завтра построение в восемь часов на своих этажах. Форма одежды - рабоче-крестьянская, то есть надевайте что похуже. Будем вывозить к месту, так сказать, выполнения. Ваш непосредственный начальник на марше - Фан Фаныч". Из-за спины Залихватского вышел неведомо откуда взявшийся замдиректора по вопросам канализационно-очистных работ Фан Фаныч Унитас. Странная фамилия его, видимо, объясняется французским происхождением. Мало кто знаком с Фан Фанычем, потому что на своём официальном рабочем месте он не появляется. Зато заочно его знают почти все. Фан Фаныч - постоянный фельетонист стенной газеты "Поворот к лучшему". Его полные гнева сатирические заметки, бичующие нравы, причёски, одежду, обувь и низшее бельё современной молодёжи, а также обличающие тех, кто нарушает правила пользования туалетом, регулярно появляются на страницах могучего печатного органа конторы. Недавно Фан Фанычу приказом директора была объявлена благодарность "за смелость в выполнении гражданского долга". Таким образом, нам достался начальник марша, полный гражданских доблестей.

* * *

Построение состоялось на час о небольшим позже назначенного срока, но прошло, в общем-то, нормально. Сначала Фомин нараспев продекламировал "Правила поведения тяжелораненого бойца во время ядерного взрыва" и "Последствия химико-биологического нападения". После него Фан Фаныч прочёл свой новый фельетон - о марсианах - и, нежно глядя на нас, сказал: "Он выйдет на днях в моей рубрике, но вы его уже не увидите". В противоположном конце коридора кто-то забился в конвульсиях, одновременно обогащая атмосферу цитатами из Чехова и Маркса. Появившиеся санитары спеленали его и унесли. Напоследок он начал "Декамерон". "Память у товарища отличная", - сказал Куперовский. Он опоздал всего на семьдесят минут и попал как раз к построению. На исходе третьего часа прибыл генерал. Его чёрная "Волга" остановилась на лестничной клетке, а БТР с охраной заехал в коридор, и могучие ребята с лицами потомственных костоломов деловито расставили вдоль строя крупнокалиберные пулемёты и лёгкие полевые орудия, тщательно наведя прицел на нас. После этого часть охранников устроилась за пушками и пулемётами, а остальные, покрыв стволы гирляндами искусственных цветов и транспарантами типа "Сердечно рады, что вы приехали", скромно примостились в стороне, сняв автоматы с предохранителей. "Что это они маскируются?" - спросил я у Лёвы, стоящего рядом. На Леве - умопомрачительная гавайская рубаха с райскими птицами и клетчатый красно-чёрный пиджак, на спине которого золотыми буквами крупно выведено по-английски: "Сделано в Центрально-Африканской Республике". "По привычке, - объяснил Лёва.
– Рассчитано на телевидение. Чтобы на плёнку ничего лишнего не попало".