Когда Джоан начала расставлять ловушки, Люси взяла пару винтовок со снотворным и отправилась патрулировать пляж.

Сам пляж был жутким местом. Чёрный лавовый песок был усеян такими же чёрными камнями. Даже море казалось чёрным, словно море нефти, из-за тёмного дна. Издалека она смогла разглядеть мангровые деревья — растения, способные использовать солёную воду, вспышку зелени на фоне чёрного и красного цвета камней.

И здесь же были морские игуаны, выстроившиеся рядами, словно жирные метровые скульптуры, и их бесстрастные морды были повёрнуты к солнцу. Они и сами были чёрными, настолько тёмными и неподвижными, что нужно было приглядываться, чтобы распознать в них живых существ, а не пугающее образование из застывшей лавы. Попавшие в эту лабораторию Дарвина, переплыв через океан на естественных плотах вместе с черепахами, предки игуан были обитателями суши, древесными существами. Они постепенно приспосабливались кормиться морскими водорослями, которые добывали в морской воде. Но они выплёвывали лишнюю воду — в воздухе слышалось их покашливание; в солнечном свете искрились небольшие струйки, брызжущие у них изо рта — и они должны были рассчитывать на солнечное тепло, чтобы переработать в своих желудках скудную закуску.

Люси держала винтовку наготове. Если вокруг были дикие дети, стоило быть начеку.

Во время схваток за места на последних нескольких судах, уходивших на материк, дети были брошены здесь отчаявшимися родителями. Слабые быстро умерли, и их кости усеивали берега и скальные обнажения, подобно костям морских львов, игуан и альбатросов. Но некоторые из детей выжили. В действительности было бы неверно употреблять здесь слово «дети», поскольку они пребывали здесь уже достаточно долго, чтобы дать начало второму поколению — детям, которые выросли, зная только эти бесплодные скалы и бесконечный океан, детям, которые были ещё более бессловесными и бескультурными, чем их родители. Дикие дети, лишённые инструментов, владеющие лишь зачаточным языком — и всё же люди, которых можно было отмыть и воспитать.

А ещё они могли укусить тебя за ногу.

Ловушки Джоан были простыми: не больше, чем просто скрытые сети и ловушки, где приманкой была пряная еда с сильным запахом. Расставив их, она и Люси скрылись из поля зрения в тени туфового обнажения — хрупкой, легко подвергающейся эрозии лавы — и приготовились ждать диких детей.

Со времён Рабаула жизнь Джоан и её дочери была трудной — но тогда она была трудной у любого из жителей планеты. Пусть даже её великий проект с сопереживанием пошёл прахом, Джоан не прекратила работать. Держа на буксире наивную маленькую Люси, она удалилась сюда, на Галапагосы.

Как ни парадоксально, эти хрупкие острова относительно хорошо сохранились после великой глобальной катастрофы. Когда-то здесь жило всего семнадцать тысяч человек, главным образом мигрантов с материкового Эквадора. До Рабаула здесь возникали постоянные трения между потребностями этого растущего и возмущённого населения и уникальной живой природой, номинально охранявшейся в соответствии с законами национального парка Эквадора. Но острова всегда кормились ресурсами материка. Когда после Рабаула всё треснуло по швам, когда прекратили прибывать корабли, большинство населения сбежало домой.

И вот острова, в значительной степени освободившиеся от людей — и ещё от их спутников, крыс и коз, и от их отбросов, сточных вод и нефтепродуктов — снова начали процветать на свой скромный лад.

Джоан и Люси — и ещё горстка других людей, в том числе Алиса Сигурдардоттир до самой своей смерти — обосновались в руинах постройки на острове Санта-Крус, которая когда-то была Станцией Исследования имени Чарлза Дарвина, и вместе с местными жителями, оставшимися здесь, посвятили себя помощи существам, которые так заинтриговали самого Дарвина во времена разгоравшегося вымирания.

Какое-то время связь ещё сохранялась. Но затем высотные электронно-импульсные бомбы, которыми пользовались в разгар грязных многополярных войн, разрушили ионосферу. И когда последние спутники в небе были сбиты, настал конец телевидению, и умолкло даже радио. Джоан долго поддерживала режим приёма — до тех пор, пока оставались работоспособными их устройства, и пока оставался заряд. Но минули уже годы с тех пор, как они хоть что-то слышали.

Теперь никакого радио. Никаких инверсионных следов в небе, никаких кораблей на горизонте. Внешний мир просто не существовал, ни для кого и ни для чего.

Они привыкали к изоляции. Всегда следовало помнить, что, когда что-нибудь изнашивалось, это терялось навсегда. Но запасы, оставленные теми тысячами людей, которые пропали — инструменты и одежда, батареи и факелы, бумага и даже консервированная пища — поддержат существование этого небольшого сообщества, насчитывающего менее сотни человек, всю их жизнь, даже с избытком.

Мир мог подходить к концу — но пока не здесь и не сейчас.

Человечество не исчезло: конечно же, нет. Величайшей финальной драме, которая разыгрывалась по всей планете, предстояло длиться ещё много лет, и даже десятилетий. Но иногда, когда Джоан думала о самом далёком будущем, она понимала, что не могла представить себе, какое будущее ожидает Люси, всего лишь восемнадцатилетнюю сейчас, и детей, которые будут после неё — вообще ни единой мысли. И потому она главным образом не думала об этом. А что ещё можно было там делать?

У ног Люси по камням носились крабы, ярко-красные на фоне чёрной поверхности, с лазурно-голубыми глазами, торчащими на стебельках.

— Мам?

— Что, дорогая?

— А ты когда-нибудь думала о том, правильно ли мы поступаем по отношению к этим детям? Я имею в виду, что, если бы бабушка и дедушка тех морских игуан сказали: «Нет, вам не стоит есть эту слизистую морскую штуковину. Возвращайтесь обратно на деревья, где вы должны жить».

Глаза Джоан были закрыты.

— Мы должны позволить детям эволюционировать, словно игуанам?