Маргарет по-прежнему скорбела по своей утраченной любви к нему. Нельзя сказать, чтобы это чувство кануло в одночасье; иногда под хладным покровом печали, словно уголек в угасшем костре, нежным огоньком вдруг затепливалось чувство, от которого молодо и нежно вздрагивало сердце. Супружество их складывалось так, что по отношению к мужу Маргарет чувствовала себя скорее матерью, нежели женой. Может, в этом и крылась суть. Как и многое другое, любовь к Генриху за годы стежок за стежком, капля за каплей истончалась, истекала, пока не иссякла окончательно. Но как ни странно, это теперь не играло особой роли. Мать или жена, но Маргарет знала, что не успокоится, пока враги ее мужа – точнее, их хладные тела – не окажутся под землей. Иного чувства Йорк ей не оставил, и вина его была в том, что он вновь окунул голову Генриха в воды забвения. И при воспоминании о том, каким был ее Генрих до Сент-Олбанса – яркоглазым, устремленным в грядущее, – сердце Маргарет вновь и вновь содрогалось смертной истомой. Ему был дарован шанс жить, быть живым – а Йорк безжалостно его отнял, хладнокровно удерживая Генриха под завесой горя, пока тот не угас повторно. И видимо, окончательно.

– Это я, Генри, – ласково сказала она. – Маргарет.

Что удивительно, он сейчас не лежал, как обычно, навзничь, а сидел на своей широченной кровати, в окружении небрежно разбросанных фолиантов и свитков.

– Я слышал нынче какие-то голоса. Хотел было встать, подойти, но… – Король пожал плечами, не в силах объяснить ту летаргию, что отняла у него всякую волю, превратив элементарную по сути задачу в непосильную.

Маргарет подоткнула юбки и присела на краешек кровати, оглядывая беспорядок на скомканном покрывале. Ее любопытство не укрылось от Генриха.

– Билли о лишении прав состояния, – с томной улыбкой к своей слабости пояснил он. – А вон там, в ногах, Хартия вольностей [8] . Мне их принесли, хотя не припоминаю, чтобы я их просил.

Маргарет принялась собирать свитки, скрывая раздражение. Ей-богу, надо будет найти и высечь того из слуг, кто принес эти документы королю. В обстановке строжайшей секретности она распорядилась, чтобы из архивов Лондона ей доставили огромный перечень бумаг, среди которых крылись те, что были ей действительно нужны. Поручение было выполнено, но так, что в итоге наиважнейшие свитки и манускрипты попали в руки не к ней, а к Генриху.

– Их запрашивала я, Генри. Не хотела, чтобы ты, будучи еще не совсем здоров, отягощал себя какими-то вздорными бумагами.

– Нет-нет, мне было очень интересно! – воскликнул король оживленно. – Я считай что весь день провел за чтением. От этих биллей о конфискации, дорогая, у меня просто волосы дыбом. Кровь стынет в жилах при чтении, что там творилось. Ты читала хронику о казнях Диспенсеров? Отца изрубили на куски и скормили собакам, а сына…

– Я не хочу об этом слышать, Генри, – прервала мужа Маргарет. – Но уверена, что своей участи они вполне заслуживали, коли стояли против своего Богом избранного короля.

– А мне кажется, что Диспенсеры стояли как раз за него. Они поддерживали Эдуарда II, но после того, как вышел билль, их сына протащили привязанным к лошадям, а затем на плоти ножом вырезали заповедь против греха. А потом…

– Генри, прошу тебя, не надо! Меня от таких вещей бросает в дрожь. Тебе нужно отдохнуть, а не распалять свои мысли этими жуткими картинами. Как ты теперь заснешь, со всеми этими сценами перед внутренним взором?

Король удрученно поник.

– Как скажешь, Маргарет. Извини. Я не хотел повергнуть тебя в смятение. А эти бумаги я отложу.

Она продолжала собирать листы в толстенную стопу, которую совала себе под руку. Один из свитков был скреплен старой железной застежкой; нечаянно об нее уколовшись, Маргарет от боли резко втянула зубами воздух. С кончика пальца закапала кровь, при виде которой ее муж ахнул и испуганно отвернулся. Маргарет сунула кровоточащий палец в рот и мысленно себя ругнула, когда увидела на белом покрывале красное пятно: одна капля туда все-таки попала. После Сент-Олбанса Генрих стал панически бояться вида крови. Сейчас пятна он еще не заметил, но если разглядит, то наверняка лишится сна.

Отложив бумажную кипу, она стала рыться в сундуке у изножья кровати, вытащив оттуда одеяла и еще одно покрывало – стеганое, от холода.

– Лежи спокойно, милый, – сказала она и, сноровистым движением сбросив запятнанное покрывало, укрыла ноги Генриха новым. Тот устроился поудобнее, и напряжение сошло с его лица. Он мирно зевнул, а Маргарет снова присела рядом и стала поглаживать ему лоб.

– Ну вот, видишь? – ласково укорила она – Ты у меня утомился.

– Только не убирай свет, ладно, Маргарет? А то я не люблю просыпаться в темноте.

– Разумеется, свечи возле твоей кровати останутся гореть. А если что, ты можешь сразу же позвать слуг: они всегда рядом.

Она продолжала поглаживать, и Генрих смежил веки.

– Маргарет, я люблю тебя, – уже сонно пролепетал он.

– Я знаю, – ответила она. Глаза ее отчего-то наполнились слезами.

Когда дыхание Генриха стало глубоким и ровным, королева неслышно вышла и унесла с собой бумаги в другую комнату. Там она поставила светильник на стол и углубилась в чтение: что же там, по итогам билля о конфискации, содеялось с семейством Диспенсеров. Когда при прочтении выяснилось, что билль вышел по велению королевы-француженки, переехавшей в Англию для замужества с Эдуардом II, Маргарет распрямила спину. Свой урок преподносила сама история. Вчитываясь в старинный текст, королева как будто слышала вековой давности голос своей соотечественницы. В безотчетном исступлении Маргарет, словно околдованная, так и просидела неподвижно до самого рассвета.