Борьба сосредоточилась вокруг ревущего, бушующего, толпящегося центра – там, где широко кричащие рты, выплеснутые вверх и падающие вниз руки. Где орудовали те, кто взращен и натаскан для этой грубой, первобытно-тяжкой работы убивать; чье дыхание и мускулы рассчитаны на то, чтобы сражаться днями напролет. Для того чтобы выстаивать под крушащими ударами, что сыпались со всех сторон в этой мясорубке, где люди с нечеловеческими усилиями замахивались и исступленно били, разрывая связки и сухожилия, с хрястом выворачивая суставы и ломая конечности – все для того, чтобы перебороть и уничтожить врага, – жизненно важны были доспехи. От них напрямую зависело, уцелеешь ты ли нет. Те, на ком подобной защиты не было, падали словно колосья под серпом жнеца, и выбеленные солнцем травы были уже примяты и разглажены погибшими и умирающими. И все это время продолжало всходить по небу солнце, равно одаривая своим теплом и светом всех без разбора. Вот уже рыцари начали дышать сухо и часто, будто птицы, и рты их под забралами были кругло раскрыты, так что зубы при ударе клацали и ломались о погнувшееся железо.

Менее чем через час сражение утратило свою маниакальную, судорожную напористость. Теперь лишь выносливость и стойкость решали, кто выживет, а кто нет в рассыпавшейся на разрозненные схватки общей картине боя; сражающиеся кто по двое, кто по трое, одержав в очередной такой схватке верх, направлялись дальше. Большинство горожан Перси было уже перебито или ранено так, что эти несчастные могли лишь кое-как хромать непонятно куда, держась за увечные места – конечность, бок или живот. Рать Невилла убавилась до восьми десятков человек, окруженных вдвое большим воинством в хороших доспехах.

Осаживая Балиона и сдавая назад, чтобы повторно оценить обстановку, Томас едва шевелил головой. Неутомимость Траннинга вызывала у него лишь хмурое удивление. Отцов мечник все так же без устали скакал из конца в конец построения Перси, подбадривая и побуждая истомленных, убывающих в числе людей на дальнейшие усилия. Свою правую руку в латной рукавице Томас пытался сжимать крепче: неведомо когда и как на ней появилась рана, из которой теперь капала кровь. Первоначально резкую боль от содранной на темени кожи сменило тупое пульсирование. Силы постепенно покидали даже гиганта Балиона, у которого головища висла все ниже к травам. А граф Солсбери, судя по всему, был все так же цел и невредим. Томас в глухом отчаянии стискивал челюсти. Кстати, за все время битвы он ни разу не заметил его женишка-сына, хотя мертвые на поле брани лежали всюду. Но это была сплошь прислуга, челядь; из именитых гостей среди убитых не было заметно никого.

Томас попытался вновь сплотить энергию для натиска; для этого ему оказалось достаточно всего лишь представить усмешку отца, и сонного оцепенения как не бывало. Краем глаза он замечал, что Траннинг делает ему какие-то жесты, и на этот раз силы ему подхлестнуло то, что этот негодяй, не ровен час, мог подумать, будто он, барон Эгремонт, приотстал из страха. Зазывать его в атаку, как какого-нибудь нерадивого школяра, – ну, знаете! Край как желалось, чтобы кто-нибудь из удальцов Невилла взял и смахнул сейчас гнусную башку Траннинга с плеч. Вот бы кого он, Томас, хотел видеть мертвым на поле, пусть даже одного-единственного из всех, кто здесь есть.

Возвращаясь на исходную позицию, Томас почувствовал, что Балион под ним спотыкается, что для настоящего броска ему уже не хватает сил. И видя, как мало у Невиллов осталось верховых, Томас принял быстрое решение. Подняв забрало, он свистнул двоих раненых (предварительно убедившись, что на них нет цветов), которые наблюдали за боем с безопасного расстояния. Они приняли от него поводья и помогли спешиться. Сойдя, Томас ощутил, что ноги стали до странности слабы, да еще и, оказывается, изрядно побиты. Он слегка покачивался, однако, если не считать синяков и небольшой кровопотери, силы и прыть были все так же при нем, в этом он не сомневался. Оставалось лишь дружески похлопать по шее Балиона: хорошо, что доблестный боевой коняга не падет почем зря из-за истощения.

– Постарайтесь сыскать ему воды. Когда я за ним вернусь, то ожидаю, что он будет ухожен, а царапины смазаны гусиным салом.

Те двое были довольны уже тем, что могли оставить кровавый дол. Коснувшись руками лбов, оба низко поклонились своему военачальнику и повели боевого коня прочь.

Томас повернулся в обратную сторону, с наслаждением подставляя лицо струям погожего ветерка. О господи, наслаждение-то какое – чувствовать у себя на лице вольный ветер вместо проклятой решетки забрала! Он тронулся вперед, мимо кустов с желтыми соцветиями, небрежно торчащими из выбеленных трав. Между тем доспехи издавали неприятный скоблящий звук, видно, пересохло масло на стыках. На пути Томас помахивал мечом, попутно ослабляя пластины нагрудника и крепежные лямки под ними.

– Эгремонт! – зычно подал он голос на подходе к полю боя, чтобы свои слышали, кто именно идет и где сейчас находится. В следующую секунду Томас прошипел ругательство и сбил на лицо забрало, потрясенно увидев: через своих с тыла, выходя из схватки, выбирается Солсбери. А с хозяином, само собой, отходила и его личная стража. Тотчас же стало жаль, что разлука с боевым конем произошла столь некстати и не вовремя.

Не лучшим образом держалось и его собственное воинство: те, кто все еще на конях, все еще вяло допекали ряды Невилла, но в целом было видно, что наметился отход.

– Эй! – провопил Томас. – А ну, деритесь!

За спиной все мельче становился унылый силуэт Балиона; Томас трусцой побежал вперед, не зная, что еще предпринять.

Спиной к нему стоял пехотинец Невилла и самозабвенно размахивал над головой руками – может, тоже скликая своих обратно. С дикарской силой Томас рубанул ему сзади по шее; обезглавленное бездыханное тело рухнуло наземь. Барон Эгремонт продолжил бег, захлебываясь дыханием так, что пришлось снова поднять забрало. И тут, к великому облегчению, подскакал Траннинг, с лицом лишь немногим краснее обычного. Все так же нажевывая свисающий ус, он сверху вниз воззрился на Томаса Перси.