Выпустить книгу «Москва и москвичи» Гиляровскому удалось лишь после революции. А мне, автору этих строк, посчастливилось познакомиться с седоусым патриархом репортерской братии незадолго до его смерти, последовавшей в 1935 году.

Передо мной в привычной обстановке нашего старенького Дома печати на Никитском бульваре (тогда еще не переименованном на Суворовский) возникает фигура по-истине легендарная — седоусый богатырь Владимир Алексеевич Гиляровский. Кто-то из старших товарищей журналистов, представляя меня ему, называет обоих по имени-отчеству. И богатырь, протянув руку, приветливо улыбается из-под усов:

— Хорошо помню деда, рад познакомиться с внуком.

Пожимая его жесткую мускулистую ладонь, я чувствовал себя так, будто шагнул назад в прошлое на несколько поколений, будто стал современником Куприна, Льва Толстого, Репина, адмирала Макарова, академика Павлова. Ведь с каждым из них беседовал он — в том сомнения быть не может — король российских репортеров. От волнения у меня язык прилипает к гортани. Ценою огромных усилий я наконец выдавливаю из себя вопросы не слишком оригинальные, но вполне приличествующие случаю, расспрашивая Владимира Алексеевича о его знаменитой книге «Москва и москвичи». Жадно улавливаю разрозненные ответы, пытаясь занести их в блокнот в виде более или менее связанных фраз, и вот неожиданно:

— Тут, молодой человек, -запечатлено многое по совету дедушки вашего Саввы Тимофеевича, царство ему небесное.

Почти все, о чем узнал я тогда от Владимира Алексеевича, воспринималось мною восторженно, как некие сенсации, о которых прежде я по молодости лет и понятия иметь не мог.

Позже я выписал один из абзацев, особенно отмеченных автором книги. Речь идет о местах, давно стертых с карты Москвы, о события, ставших достоянием истории.

«Страшные трущобы Хитровки десятки лет наводили ужас на москвичей... С одной стороны близ Хитровки — торговая Солянка с Опекунским советом, с другой — Покровский бульвар и прилегающие к нему переулки — были заняты богатейшими особняками русского и иностранного купечества... Владельцы этих дворцов возмущались страшным соседством»8.

Одна из таких владелиц Мария Федоровна Морозова, мать Саввы Тимофеевича, прародительница обширного «клана», не интересовалась современным печатным словом, как и другими проявлениями общественного мнения. Занимая вместе со своими приживалками особняк в двадцать комнат, она не пользовалась электрическим освещением. Не решаясь из боязни простуды мыться горячей водой с мылом, предпочитала всевозможные одеколоны. В особняке на Большом Трехсвятительском переулке она прожила последние два десятилетия своей жизни безутешной вдовой, усердно молясь за упокой души супруга Тимофея Саввича.

В доме Морозовой был и зимний сад, и обширная моленная, в которой ежедневно отправляли службы священники из Рогожской старообрядческой общины.

По воскресеньям, после литургии, Мария Федоровна принимала многочисленных своих потомков: старшую дочь Анну Тимофеевну Карпову с чадами (их насчитывалось ни много ни мало пятнадцать душ), Юлию Тимофеевну, выданную за свечного и мыльного фабриканта Григория Крестовникова, с дочерью красавицей Машей, тоже уже замужней,— супругой московского заводчика Николая Листа. А также детей покойной уже дочери Александры Тимофеевны Назаровой. Один из Назаровых — брат мужа Александры Тимофеевны — Сергей был директором красильной фабрики в Орехово-Зуеве, слыл особо доверенным лицом Марии Федоровны.

С потомками своими чадолюбивая Мария Федоровна бывала неизменно щедра: каждому, кто подходил к бабушкиной ручке, полагался империал — золотая монета достоинством в пятнадцать целковых.

Особой материнской лаской был отмечен младший сын Марии Федоровны Сергей Тимофеевич, хоть и не одобряла она его увлечения и образа жизни. Засиделся молодой человек в холостяках, содержал венгерку-плясунью, посещая ее аккуратно два раза в неделю — по системе доктора Фореля, обязательно в сопровождении своего домашнего доктора. Это бы еще куда ни шло — мужчина в соку, о здоровье своем думать обязан. Но вовсе уж блажь — деньги давать на какие-то кустарные промыслы, музей строить в Леонтьевском переулке, поселить в своей мастерской живописца какого-то по имени Исаак Левитан...

«И зачем, Сереженька, дался тебе, московскому барину, этот безродный евреенок?»

Однако и плясунью, и живописца младшему сыну-баловню можно простить. С него, с тихони, много не спросишь!

А вот с другим сыном — Саввой, который тремя годами старше, дела обстоят сложнее. То есть, собственно, если о Деле с большой буквы говорить, то не обидел господь Савву Тимофеевича ни умом, ни хозяйской сметкой. С той поры, как унаследовал он от отца пост директора-распорядителя, еще круче в гору пошла Никольская мануфактура, год от году росли дивиденды пайщиков. Главная пайщица Мария Федоровна, вместе с покойным мужем учреждавшая паевое товарищество, хоть и сознавала себя хозяйкой по-прежнему, но старалась не выпускать сына из-под материнской опеки. Однако удавалось это не всегда. Потому-то и сокрушалась порой старуха, что знала: «Горяч Сав-вушка! Дай ему размахнуться во всю ширь морозовской натуры, он и в долги залезет, не ровен час. Увлечется каким-либо новшеством, с ненадежными людьми свяжется, не дай бог, а давних, годами проверенных сотрудников фирмы невзначай и обидеть сможет».

Взять хоть Кондратьева Василия Михайловича, главного механика, который за верную службу недавно введен в избранный круг пайщиков... Слышно, собрался он из Никольской мануфактуры уходить. Иначе зачем бы в Москве квартиру снимать, деньги тратить, когда в Орехове — казенная, даровая. Передают знающие верные люди: так поступил Кондратьев потому, что пришло время дочь и сына в гимназии отдавать.

Так-то оно так. А все-таки, думается, не в том причина. Обижен, думается, Василий Михайлович тем, что электрическую станцию для фабрик, которую он начал строить, Савва — директор-распорядитель — поручил достраивать и вводить в действие не ему, а какому-то новому инженеру из Баку. Как его звать-то, величать? Насилу вспомнила: Леонид Борисович Красин. Вопреки обычаям, не привозил его Савва в особняк на Трехсвятительском представлять матери. Гадай теперь: что за человек этот Красин?..