– О! Уже час ночи!
– ужаснулась Анна Семеновна.
– Простите, капитан, я несносна! Посмотрите, какая в небе луна! Сейчас вся Япония сходит с ума по полной луне!

– Полнолуние - время безумств и лопнувших куриных яиц, - заметил Дрейк.

Под утро Дрейк вышел на палубу, сел в кресло, закурил и задумался о предстоящей пенсии. О ней он никогда раньше не думал, знал только, что она впереди по курсу, где-то потом. «Что же я буду делать на ней?» - подумал он и поежился. Предутренняя синева веяла прохладой. Теплоход, дрожа телом от натуги и старости, плелся навстречу собственной пенсии. «Странно, что сейчас можно спать», - подумал капитан. Был синий час прозрачных мыслей, чистый и светлый час. В сутках, пожалуй, нет другого такого часа.

Два дня разговоры, вернее, пикировка Анны Семеновны с капитаном при случайных, а может, и преднамеренных с ее стороны встречах носила общий характер:

– Капитан!

– Да, мадам?

– А покажите-ка мне ваш линкор изнутри!

– Вас интересует гальюн?

– Но эти ступени ведут в трюм.

– Да, мадам, в трюм.

– А эти - на мостик?

– Вы совершенно правы, на мостик.

– Помните, как у эллинов.

– Помню, очень свежо!

У боксеров, как известно, хорошая реакция сохраняется на всю жизнь. У Дрейка же, в юности занимавшегося боксом, реакция была вообще мгновенной на любой удар, даже в форме летящего язвительного слова или безобидного острого словца. Жизнь закалила. Надо отдать ему должное: при этом он вел себя великодушно, как осознающий свою силу и превосходство противник. Дрейк или уходил от удара, или упреждал его, парировал, понапрасну не оскорбляя нападающего. Он наперед знал, куда ударит противник, ибо болевых точек у человека не так уж много, и главная из них - самолюбие.

Анна Семеновна решила взять быка за рога. Пожалуй, у такого рогов никогда и не было, подумала она. И это ее вдохновило. О танцах тема исчерпала себя. Нужна новая.

– Почему вас не видно вечером на палубе, капитан?

– Мне положен отдых, мадам.

– Отдых? От чего?

– От дел.

– О, простите! А когда же вы их начинаете?

– В четыре утра, на рассвете.

– Что вы говорите? То-то вас не видно в обществе!

На следующий день Анна Семеновна с трудом продрала глаза в четыре часа ночи («утра»!) и, пошатываясь, вышла на палубу. В кресле курил мужской силуэт. В полумраке это было очень красиво.

– Позвольте огоньку?
– хрипло обратилась Анна Семеновна к силуэту и: - Позволите?
– села рядом.

Силуэт щелкнул зажигалкой. Колеблющийся свет упал на лицо.

– Это вы, капитан?
– Анна Семеновна задула огонек.
– Предпочитаю прикуривать. Старая военная привычка.

– Воевали?

– У Доватора. А вы?

– В разведке.

– Швейцария, Берн?

– В Швейцарии, точно, Берн, а в Полесье болота. «Беломор»?

– Какое зрение у вас!

– По запаху.

– «Беломор», кэп. Это, капитан, наша общая с вами судьба. Но скажи мне кто повторить ее еще раз - ни за что!

– Женщине подходит имя Нетнетнизачто, - сказал капитан.
– Я несколько месяцев провел на Севере. С берега наблюдал за передвижением кораблей. У меня тогда был один только шоколад и трава. Шоколад кусковой, горький, приличный шоколад, сейчас такого нет. Мешочек сухарей. Ручей с хорошей водой. Фляжка со спиртом. И нескончаемые дни и ночи, закаты и рассветы.

– Как хорошо вот так встретить утро, рассвет... Полюбоваться луной... Завидная у вас профессия, капитан! Везет же мужчинам: вы можете быть капитанами!

– Кому везет - тот и везет.

Ответ Дрейка привел Анну Семеновну в восторг.

– Все-таки как мало у нас женщин не только капитанов, но и в политике, - продолжила она, собираясь затем перевести разговор на себя.
– Оттого и безобразий много, и жизнь плоха.

– Женщины идут в политику не от хорошей жизни, а - к хорошей.

– Все-таки в политику идет больше мужчин.

– Вот не думал, что вы феминистка. Не спится?

– Да вот что-то...
– Анна Семеновна сбилась с мысли, зябко поежилась.
– Свежо, однако. Не мерзнете?

– Надо чем-нибудь заняться, - посоветовал капитан, - коль не спится.

– Пробовала. Не получается. Разве что - спиться?

– Понарошку пробовали, - не отреагировал Дрейк.
– А вы займитесь всерьез. Прямо сейчас.

– Вы серьезно? Чем?

– Поднимайте своих олухов на генеральную репетицию! Кстати, в десять часов будем в Константиновке.

– Да что вы говорите! В десять часов? Где тут у вас колокольчик?

– Есть ревун.

– А можно?

– Почему ж нельзя? Гена! Гена! Уснул, что ли? Посмотри, там впереди никого?

– Пусто, вроде.

– Ну-ка ревани!

– Да вы что, капитан!

– Ревани, ревани! Аврал!

От рева пробудился весь корабль. Кто выскочил, кто выполз на палубу.

– Что? Что случилось? Пожар? Тонем?

– Внимание!
– раздался усиленный мегафоном голос Анны Семеновны.
– Начинаем генеральную репетицию! Рейд Первой Конной!

Труба разбудила мертвых. Птицы заорали по берегам.

– Первая Конная! Запе-е-вай! «Мы красная кавалерия, и про нас буденовцы речистые ведут рассказ!» - Анна Семеновна маршировала, а ей в затылок выстроились ряды горластых и не протрезвевших буденовцев. От выдыхаемого ими перегара чайки с высоты падали замертво, а внизу их добивали стальные звуки трубы и мужских глоток. Девицы от восторга шалели. Орали кавалеристы отчаянно. От топота их ног проседала палуба, и корма виляла, как зад трусливого пса. Утренняя зорька стыдливо вспыхнула, но ее тут же безжалостно смял лихой эскадрон. Эх, где там Исаак Бабель? Вниз по реке с песнями и плясками сплавлялся то ли пиратский барк, то ли баржа с анархистами. Два рыбака в плоскодонке справа по борту побросали снасти, улов и попрыгали в воду. Дрейк давно не получал такого кайфа. Разве что, когда испанское корыто делало на его глазах поворот оверкиль. А так - это скользящий на полном вооружении кильватерный строй!